— Я знаю, что такое гнев, — сказала я.

— Знаешь. И ты справилась с ним сегодня. Но я хочу, чтобы ты понимала: Артём не злой. Он травмирован. Так же, как и ты. Просто его боль выходит наружу иначе.

— Это не оправдание.

— Нет. Не оправдание. Но объяснение. Травма может превращать жертв в агрессоров. Это случается часто. Слишком часто. И я хочу, чтобы ты знала об этом. Потому что однажды ты тоже встанешь перед выбором: выплеснуть свой гнев на тех, кто слабее, или направить его на то, чтобы защищать их.

Я молчала. Потом спросила:

— Что будет с нами дальше? Ну, когда мы... восстановимся?

Тайрин чуть улыбнулась.

— Это зависит от вас. Некоторые дети захотят остаться здесь, в Колонии. Мы поможем им найти приёмные семьи или работу. Некоторые захотят учиться дальше — есть академии, где готовят специалистов. Некоторые... — она сделала паузу, — захотят сражаться. Орден Авдеев принимает одарённых. Но туда берут не всех.

— Только сильных?

— Не только. Тех, у кого есть потенциал. Тех, кто способен контролировать свой Клосс. Слабых отсеивают — не жестоко, просто им не место в Ордене. Это опасно для них самих.

— А меня? Меня возьмут?

Тайрин долго смотрела на меня.

— У тебя есть потенциал, Айва. Я чувствую это. Но я не знаю, насколько он велик. И я не знаю, хочешь ли ты этого сама.

— Я хочу найти родителей. Я хочу, чтобы те, кто сделал это со мной, заплатили. Остальное неважно.

— Это важные цели. Но они не должны быть единственными. Ты — больше, чем твоя месть. Больше, чем твоя боль. И однажды ты это поймёшь. Надеюсь.

Я ничего не ответила. Но внутри что-то дрогнуло.

---

Ночью я лежала без сна. Лира спала рядом, её дыхание было ровным. Где-то далеко тихо гудели системы станции.

Я думала о словах Тайрин. О том, что травма может превращать жертв в агрессоров. О том, что гнев можно направить на защиту. О том, что я — больше, чем моя месть.

И ещё я думала о том, что сказала Тайрин о моём Клоссе. «Я не знаю, насколько он велик». Она не знает. Никто здесь не знает. Я вспомнила Красноглазого: «Такого потенциала не видели со времён Падения». Я до сих пор не понимала, что это значит. Но я знала одно: если они узнают — меня заберут. Может, в Орден. Может, в лабораторию. Может, куда-то ещё. Я не хотела, чтобы меня изучали. Я не хотела быть образцом. Поэтому я прятала свой Клосс глубоко внутри. Не использовала. Не показывала. Даже когда он рвался наружу — я сдерживала его.

Но надолго ли меня хватит?

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Перед внутренним взором стояла карта галактики. Алая зона Повелителей. Синяя — Совета. И серая, нейтральная — между ними. Место, где никто не задаёт вопросов.

Может быть, однажды я туда отправлюсь. Может быть, там я найду ответы. А пока — я здесь. В безопасности. С Тайрин. С Лирой. С остальными.

Я не знала, как долго это продлится. Но пока я могла дышать — я дышала. И это уже было что-то.

Ночь пахла очищенным воздухом — чистым, но безликим. И тишина была другой — не живой, не наполненной стрекотом сверчков или шумом далёких машин, а искусственной, как будто кто-то выключил звук.

В этой тишине мы говорили.

Это началось на четвёртую ночь. Лира не могла уснуть — снова снились кошмары. Она лежала, свернувшись в комок, и тихо всхлипывала. Я проснулась от этого звука. Он был слишком знакомым.

— Лира, — прошептала я. — Ты не спишь?

— Не могу. Они снова приходили. Во сне. Те, с красными глазами.

— Знаю. Мне тоже снятся.

— И что ты делаешь?

— Думаю о речке. О маме. О папе. О том, что было до.

— А я не могу думать о «до». Мне больно.

— Мне тоже. Но если я не буду думать, я забуду. А я не хочу забывать. Это всё, что у меня осталось.

Она помолчала. Потом тихо спросила:

— Расскажи мне. О речке. О маме. О папе.

И я рассказала. О том, как папа обещал речку за пятёрку. О сладкой вате, которая таяла на языке. О том, как мама смеялась и кричала с берега: «Молодец, Айвушка!»

Лира слушала молча. Иногда задавала вопросы — тихие, осторожные: «А какие у мамы были духи?» «А папа носил тебя на плечах?»

Я отвечала. И с каждым ответом становилось чуть легче.

С тех пор мы говорили каждую ночь. О доме. О страхах. О будущем. О тех, кого потеряли.

Но на седьмую ночь всё изменилось.

---

Я проснулась от того, что что-то было не так.

Не звук. Не движение. Что-то другое. Тепло. Горячее. Глубокое. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер — медленно, как вода в затопляемом подвале. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Тепло росло. Оно давило на грудь, на горло, на глаза.

Я села на койке. Дышала часто, коротко. Внутри что-то дрожало — как струна, которую дёрнули. И я поняла: это оно. То, что жило во мне. То, что они называли Клоссом. То, что они разбудили.

Оно проснулось. Само. Без боли. Без страха. Без причины.

Я сжала кулаки. Попыталась загнать тепло обратно. Глубоко. Туда, где оно спало. Но оно не уходило. Оно пульсировало. Ровно. Настойчиво. Как второе сердце.

И тогда я почувствовала другое.

Страх. Не мой. Чужой. Он шёл из клетки напротив. От Лиры. Она спала, но её страх был живым. Он сочился сквозь сон, как кровь сквозь бинт. Я чувствовала его кожей. Внутри. Везде.

Я встала. Подошла к её койке. Она металась во сне. Губы шевелились — беззвучно, повторяя что-то. Я протянула руку. Коснулась её плеча.

— Лира.

Она вздрогнула. Открыла глаза. В них был ужас. Настоящий. Как тогда, на корабле.

— Что... — прошептала она. — Что ты делаешь?

— Ты кричала. Во сне.

Она села. Посмотрела на меня. Долго. Потом её взгляд изменился. Стал другим. Настороженным. Чужим.

— Ты... — она запнулась. — Ты что-то сделала. Только что. Я почувствовала.

— Что?

— Не знаю. Как будто... как будто ты вошла в меня. В мой сон. В мой страх.

Я замерла.

— Я не хотела, — сказала я. — Я просто... оно само.

— Что само? — её голос стал резче. — Айва, что происходит?

Я молчала. Я не знала, что сказать. Я не знала, что это было. Я не знала, что я такое.

— Ты что-то скрываешь, — сказала Лира. — Я вижу. Ты всегда что-то скрываешь. Ты говоришь о речке, о маме, о папе. Но о себе — никогда. О том, что внутри тебя. О том, что они с тобой сделали. О том, что ты теперь можешь.

— Я не знаю, что я могу, — прошептала я. — Я не знаю, что это. Оно просто... есть.

— Тогда скажи мне. Скажи правду.

Я смотрела на неё. На девочку, которая стала мне сестрой. На девочку, с которой я делила ночи, страхи, надежды. И я хотела сказать ей правду. Всю. О Клоссе. О выбросе. О том, что я чувствую больше, чем должна.

Но я не сказала.

— Ничего нет, — сказала я. — Тебе показалось.

Она смотрела на меня. Долго. Потом отвернулась.

— Ладно, — сказала она. — Как хочешь.

И легла. Больше не сказала ни слова.

Я вернулась на свою койку. Легла. Смотрела в потолок. Тепло внутри не уходило. Оно пульсировало. Ровно. Настойчиво. Как второе сердце.

Я соврала. Впервые соврала ей. И это было хуже, чем всё, что делали со мной на корабле. Потому что это сделала я сама.

---

Утром Тайрин ждала меня у выхода из зала.

Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки. Её лицо было спокойным. Но глаза — внимательными. Слишком внимательными.

— Айва, — сказала она. — Пойдём. Поговорим.

Мы зашли в её кабинет. Она закрыла дверь. Села в кресло. Указала мне на второе.

— Что случилось ночью? — спросила она.

— Ничего, — сказала я. Слишком быстро.

Тайрин помолчала. Потом заговорила — тихо, ровно:

— Я эмпат. Я чувствую всё. Даже то, что ты пытаешься спрятать. Ночью я почувствовала всплеск. Не сильный. Но настоящий. Это был не страх. Не боль. Это было что-то другое. Что-то, что живёт внутри тебя. И оно проснулось.

Я молчала.