Они подошли к самому входу в наш проход. Я чувствовала их. Не видела — чувствовала. Холод. Давление в висках. Тошноту. Как тогда, у школы.

Клыкастый поднял жезл. Красный свет вспыхнул ослепительно ярко.

И ударил.

В грудь Сергея.

Он даже не вскрикнул. Просто дёрнулся, как от удара током. Отлетел назад, врезался в стену гаража и рухнул на землю. Глаза открытые. Пустые. На груди — чёрная дыра, из которой шёл дым. Пахло горелым мясом и озоном.

Я закричала.

Не от злости. От ужаса. Просто закричала, потому что не могла не кричать. Потому что только что живой человек, который говорил, дышал, смотрел на нас — вдруг перестал быть. Просто исчез. Осталось только тело, из которого шёл дым.

И от этого крика что-то случилось.

Воздух вокруг меня вздрогнул. Как будто я толкнула его своим голосом. Пыль и мелкий мусор взметнулись вихрем. Клыкастый отшатнулся, схватился за грудь. Его броня затрещала, по ней побежали синие искры. Он вскрикнул — хрипло, по-звериному — и упал на одно колено, выронив жезл.

Я замолчала. Уставилась на него, не понимая. Что это было? Я не хотела. Я просто кричала. Просто было очень, очень страшно.

Щупальцевый отпрыгнул назад, издав пронзительный свист. Его прибор завизжал в панике, мигая всеми цветами сразу.

Папа не стал ждать. Он схватил меня и маму за руки и рванул вглубь прохода.

— Бежим! Сейчас!

Мы бежали. Спотыкались о хлам, царапали руки о ржавое железо, задыхались. Позади снова вспыхнул красный свет — жезл Клыкастого ударил в стену, и кирпичи взорвались градом осколков. Потом раздался визг. Высокий, пронзительный, как сирена. Его подхватили другие, далёкие. Со всех концов города.

Сигнал тревоги.

Они знали, что мы здесь. И теперь они охотились на нас.

Я не знаю, сколько мы бежали. Ноги давно перестали чувствоваться, они просто двигались сами, как заводные. Лёгкие горели. В боку кололо так, что хотелось согнуться пополам и не вставать. Но папа тянул меня за руку, мама подталкивала в спину, и я бежала. Потому что остановиться — значит умереть. Я это уже поняла.

Где-то там, в глубине гаражей, остался Сергей. С чёрной дырой в груди. С открытыми глазами, которые уже ничего не видели. Я не могла перестать думать о нём. Он был живой. Он хромал. Он дышал. А потом — раз, и нет. Просто нет.

И ещё я думала о том, что случилось, когда я закричала. Воздух вздрогнул. Клыкастый упал. Это сделала я? Но как? Я не хотела ничего такого. Я просто испугалась. Очень-очень сильно испугалась. Разве от страха может что-то такое случиться?

Мы выбрались из гаражного лабиринта уже затемно. Вернее, не затемно — небо всё время было серым, как грязная вата, но стало ещё темнее. Папа остановился у какого-то заброшенного склада, прислушался. Визг сирены всё ещё разносился по городу, но теперь он был далеко. Мы оторвались. Хотя бы на время.

— Сюда, — папа кивнул на приоткрытую дверь.

Внутри пахло сыростью, ржавым железом и чем-то кислым. Темно. Только узкие полоски света пробивались сквозь щели в крыше. Мы забрались в дальний угол, за какие-то ящики. Папа сел, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза. Мама прижала меня к себе. Она всё ещё дрожала. Или это я дрожала. Наверное, мы обе.

— Пап, — прошептала я. — Что это было? Там, у гаражей. Когда я закричала.

Папа открыл глаза. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Не знаю, рыбка. Честно, не знаю.

— Но воздух вздрогнул. И тот, в чёрном, упал. Это я сделала?

Папа молчал. Мама гладила меня по голове, и её рука была холодной.

— Я не хотела, — сказала я, и слёзы сами потекли по щекам. — Я просто испугалась. Очень сильно испугалась. Я не виновата.

— Никто тебя не винит, — тихо сказала мама. — Ты ни в чём не виновата. Ты просто ребёнок.

Просто ребёнок. Я прижалась к ней и закрыла глаза. Но заснуть не могла. Перед глазами всё время стоял Сергей. Его белое лицо. Его открытый рот, из которого вырвался последний хрип. И дым. Чёрный дым из дыры в груди.

Я не хотела это видеть. Но оно не уходило.

А ещё я думала о том, что папа сказал там, у гаражей. «Теперь каждый сам за себя». И о тех людях в окне. Почему мы не помогли им? Почему мы просто прошли мимо? Может, если бы мы помогли, они бы сейчас были живы? Или мы бы умерли вместе с ними?

Я не знала. И от этого было ещё страшнее.

---

Он был живой. Он хромал. Он дышал. А потом — раз, и нет. Просто нет. И это я. Я убила его. Не того, в чёрном. Сергея. Если бы я не закричала, они бы не нашли нас. Мы бы сидели тихо, и они прошли мимо. А теперь он лежит там, с открытыми глазами, и из его груди идёт дым.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать снова. Нельзя. Нельзя больше кричать. Иначе умрут все. Мама. Папа. Все.

Где-то далеко, в другой части города, снова захлопали выстрелы. Сухие, частые. Как будто кто-то рвал ткань. Я вздрагивала от каждого звука. Мама прижимала меня крепче. Папа сидел с открытыми глазами и смотрел в темноту.

— Мы выживем, — сказал он вдруг. Не нам. Сам себе. — Мы обязательно выживем. Надо только добраться до леса. Там спрячемся. Переждём. А потом… потом что-нибудь придумаем.

Я хотела верить ему. Правда хотела. Но внутри была только пустота. И холод. И картинка, которая не уходила: человек, который только что был живым, а теперь лежит на земле с дырой в груди.

И дым. Чёрный дым.

---

Я не знала тогда, что где-то далеко-далеко, за миллионы световых лет отсюда, в огромном зале с голубыми голограммами, взрослые и умные существа решали нашу судьбу. Что они смотрели на нашу планету, как на точку на карте. Что они спорили, стоит ли нас спасать. Что они считали — тринадцать суток. Или пятнадцать. Иили одиннадцать. Что для них это были просто цифры.

Я не знала этого.

Я просто сидела в темноте, на холодном полу заброшенного склада, прижавшись к маме, и слушала, как где-то далеко умирают люди. И ждала. Сама не зная чего.

Может быть, чуда.

Но чудес не бывает. Я это уже почти поняла.

Мы сидели в темноте заброшенного склада, и я считала.

Раз, два, три — выстрел. Пауза. Раз, два, три, четыре, пять — ещё выстрел. Ближе. Или мне казалось, что ближе. В темноте все звуки становятся громче. Даже собственное дыхание. Даже стук сердца.

Мама прижимала меня к себе. От неё пахло потом и страхом. Раньше от мамы всегда пахло духами — сладко, цветочно, уютно. Теперь по-другому. Теперь всё по-другому.

Папа сидел у стены и смотрел в одну точку. Он не спал. Просто смотрел. Иногда его губы шевелились, как будто он разговаривал сам с собой. Я хотела спросить, о чём он думает, но боялась. Вдруг он скажет что-то страшное? Вдруг он скажет, что мы не выживем?

Сергей. Его лицо стояло у меня перед глазами. Белое. С открытым ртом. И дым. Чёрный дым из дыры в груди.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали. Вот этими руками я ничего не делала. Я просто закричала. И воздух вздрогнул. И тот, в чёрном, упал. И Сергей умер.

«Я больше никогда не буду кричать. Никогда. Что бы ни случилось. Буду молчать. Буду тихой-тихой. Как мышка. Как тень. И тогда никто не умрёт».

Я зажмурилась. Но картинка не уходила. Она врезалась в веки, как выжженная. Сергей. Дым. Чёрная дыра.

Папа вдруг поднял голову. Посмотрел на маму. Потом на меня. Думал, что я сплю. Я не спала. Но глаза не открывала.

— Ты видела? — прошептал он.

— Видела, — ответила мама. Её голос дрожал.

— Это же... она. Наша Айва. Она это сделала.

— Я не знаю, как, — мама всхлипнула. — Я не понимаю. Она просто закричала, и...

— И этот, в чёрном, упал, — закончил папа. — Если бы не она, нас бы всех убили. Ты это понимаешь?

— Понимаю. Но мне страшно. Откуда это у неё? Почему?

Папа долго молчал. Я слышала, как он тяжело дышит.

— Не знаю. Но это спасло нас. Может, ещё спасёт.