А я ничего не сделала. Я даже не закричала. Просто стояла и смотрела. А потом меня увели.

И ещё одна мысль — острая, как нож, — вонзилась в голову: «А мама? Где моя мама? Они делают это с ней?»

Меня вырвало снова. На этот раз — одной желчью, горькой и обжигающей. Я сплюнула на пол, слёзы потекли по щекам — горячие, злые, бессильные.

Клыкастый что-то раздражённо бросил Щупальцевому. Меня дёрнули за плечо, заставляя выпрямиться. Ноги всё ещё дрожали. Голова кружилась. Но меня тащили дальше — к лаборатории, к столу, к линзам.

Когда меня пристегнули ремнями и линзы зажужжали над головой, я почти не чувствовала их. Перед глазами всё ещё стояла та комната. Та девушка. И её губы, беззвучно шепчущие: «Помоги».

«Я не смогла, — билось в голове. — Я не смогла помочь. Я просто стояла и смотрела. А когда меня увели — её так и оставили там. Под линзами. И она продолжала лежать на холодном столе и смотреть в потолок пустыми глазами, а машины продолжали жужжать, и никто не пришёл. Никто не спас её».

И ещё — «А мама? Где моя мама? Они делают это с ней?»

Ночью, в клетке, я не спала. Гул за стеной, который я слышала каждую ночь, теперь обрёл смысл. Теперь я знала, что он значит. Это был не звук боли. Это был звук работы. Звук того, как из людей делают пустые оболочки. И от этого он стал в тысячу раз страшнее.

Я лежала на грязном матрасе, прижимала к груди зайца и давала себе клятву. Тихо. Одними губами. Чтобы никто не услышал.

— Я выживу. Я вырасту. Я найду вас всех. Всех, кто это делал. Всех, кто на это смотрел и улыбался данным. И вы заплатите. За каждую ночь. За каждую стёртую душу. За каждую каплю слёз, которая стала для вас просто цифрой на экране. За «помоги», которое я услышала, но не смогла ответить. Вы заплатите. Я клянусь.

Заяц молчал. Но я знала: он согласен. Он видел то же, что и я. И он тоже не забудет.

После того, как я увидела ту комнату, время перестало иметь значение.

Я не считала дни. Не отмечала зарубки на прутьях. Я просто жила — если это можно было назвать жизнью. Ела серую кашу, когда приносили. Ложилась на матрас, когда отключался свет. Вставала, когда свет загорался снова. Ходила на осмотры. Возвращалась. Смотрела в стену. Слушала крики.

Крики были всегда. Они стали фоном, как гул ошейника, как красный полумрак, как запах металла и мочи. Я научилась различать их. Вот этот — высокий, пронзительный — новенькая. Вот этот — хриплый, надрывный — та, что постарше, у неё почти не осталось голоса. Вот этот — короткий, обрывающийся — значит, она потеряла сознание. А вот этот — тихий, едва слышный, похожий на скулёж — это после. Когда они уходят, а она остаётся. И скулит. Как раненый зверь.

Я лежала на матрасе, прижав зайца к груди, и слушала. И ничего не чувствовала.

Это было страшнее всего. Не чувствовать.

---

Её привели на третий день — или на четвёртый. Я сбилась со счёта.

Маленькая. Лет шесть, может, семь. Светлые волосы, заплетённые в две тонкие косички. Сарафан в горошек — розовый, когда-то чистый, теперь грязный и порванный на плече. Она цеплялась за прутья и кричала.

— Мама! Мамочка! Где ты?!

Клыкастый отшвырнул её вглубь клетки. Она упала, ударилась головой о матрас. Затихла. Потом снова заплакала — тихо, беззвучно, вздрагивая всем телом.

Я смотрела на неё через прутья. И ничего не чувствовала.

Ночью она продолжала плакать. Я слышала её сквозь сон — тонкий, прерывистый плач. Он мешал. Не потому что был громким. Потому что был знакомым. Я тоже так плакала. Когда-то.

Я встала. Подошла к прутьям. Села на пол.

— Эй, — позвала я тихо. — Как тебя зовут?

Она замолчала. Потом шмыгнула носом.

— Аня.

— Аня. Я — Айва. Я здесь уже давно. Хочешь, я буду с тобой говорить? Пока ты не уснёшь?

Она помолчала. Потом кивнула — я увидела это в полумраке.

Я говорила. О речке. О сладкой вате. О Бублике. О папе, который подмигивал мне, когда мама не видела. О том, как мы ели бутерброды с колбасой на берегу, и крошки сыпались на полотенце.

Она слушала. Потом заснула.

Я вернулась на матрас. И впервые за много дней почувствовала что-то. Не боль. Не страх. Что-то другое. Слабое. Тёплое.

Это было хуже. Потому что я знала: оно пройдёт. Как всё проходит.

---

Марк появился раньше. Он был здесь дольше меня. Я уже знала его — тёмные волосы, царапина через щёку, джинсы, футболка с эмблемой футбольного клуба. Он сидел в клетке напротив.

Однажды он позвал меня.

— Эй. Новенькая.

Я обернулась.

— Ты как? — спросил он шёпотом.

Я не ответила.

— Понятно. Шок. Со всеми так.

Он помолчал. Потом заговорил снова — тише:

— Слушай. Я не знаю, что тут делают. Но каждый день приходят и забирают кого-то. Уводят. Иногда возвращают. Иногда — нет. А те, кого возвращают... они уже не такие, как раньше.

— Какие? — спросила я.

— Тихие. Сидят и смотрят в стену. Не разговаривают. Не плачут. Как будто из них вытащили что-то. Что-то важное.

Я вспомнила близнецов. Девушку на столе. Детей с разрезами.

— Это ошейники? — спросила я.

— Нет. Ошейники просто не дают что-то делать. А те, кого возвращают... с ними другое. Хуже.

Он помолчал. Потом добавил:

— Ты знаешь, что это за корабль?

— Нет.

— Это не просто тюрьма. Это фабрика. Они делают из нас что-то. Я не знаю, что. Но я знаю, что мы не должны здесь оставаться.

Я смотрела на него. В его глазах была не надежда. Злость. Упрямство. Он не собирался сдаваться.

— Ты хочешь сбежать? — спросила я.

— Да, — сказал он. — И ты тоже.

— Как?

— Я не знаю. Пока. Но я думаю. Каждый день. Я запоминаю. Коридоры. Патрули. Когда меняют охрану. Когда приводят еду. Всё.

Он посмотрел на меня.

— Ты тоже запоминай. Всё. Каждую мелочь. Поняла?

Я кивнула.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда у нас будет шанс.

Я вернулась на матрас. И впервые за много дней почувствовала что-то кроме холода. Что-то острое. Живое.

Надежду.

---

Он пришёл на десятый день — или на одиннадцатый.

Я лежала на матрасе, прижимая зайца к груди. Смотрела в потолок. Считала трещины.

Дверь клетки открылась. Я даже не повернула головы. Думала — Клыкастый. Забирать на осмотр.

Но шаги были другими. Не тяжёлые, не быстрые. Медленные. Плавные. Как будто он не торопился. Как будто время было его.

Я повернула голову.

Красноглазый стоял у прутьев. Смотрел на меня. Его лицо было спокойным. Без улыбки. Без эмоций. Только красные глаза — без зрачков, без белков, просто два багровых угля — смотрели на меня в упор.

— Встань, — сказал он.

Я не двинулась.

Он не повторил. Просто смотрел. И я почувствовала что-то странное. Давление. Холод. Не в теле — в голове. Как будто кто-то копался в моих мыслях. Медленно. Без спешки. Изучая.

Я закричала. Не громко — тонко, жалобно. Зажмурилась. Прижала зайца к лицу.

Давление исчезло.

Я открыла глаза. Красноглазый всё ещё стоял. Смотрел. Потом чуть склонил голову набок.

— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно.

Он не сказал больше ничего. Просто развернулся и ушёл.

Я лежала на матрасе. Дрожала. И чувствовала что-то новое. Ярость. Горячую. Белую. Такую, что хотелось кричать. Но я не кричала. Я запомнила.

---

На двенадцатый день — или на тринадцатый — я попробовала снова.

Ночью. Когда все спали. Когда гул корабля был ровным. Тихим. Сонным.

Я лежала на матрасе. Прижимала зайца. Смотрела в темноту. И тянулась внутрь. Туда, где было тепло. Глубоко. Под ошейником. Под страхом. Под болью.

Ошейник гудел. Ровно. Монотонно. Как всегда.

Я давила на трещину. Медленно. Осторожно. Как тогда.

И тогда — получилось.

Ошейник дрогнул. Завибрировал. Замолчал.

На секунду. На две. На три.

Тепло хлынуло внутрь. Как вода в прорванную плотину. Я почувствовала всё. Корабль. Существ в нём. Их холод. Их голод. Их страх.