И где-то далеко — что-то тёплое. Светлое. Живое. Оно двигалось. Приближалось. Я не знала, что это. Но оно было не враждебное. Не холодное. Не голодное.

Ошейник снова включился. Трещина закрылась. Тепло сжалось обратно.

Но я запомнила. Я могу. Я могу пробить блок. Ещё не сейчас — но скоро.

С каждым днём трещина становилась чуть шире.

---

В середине второй недели меня повели на осмотр другим путём. Не через зал с мохнатыми, а через узкий коридор, который я раньше за не видела. Там было темно. Пахло чем-то едким, химическим. И тихо — так тихо, что было слышно, как гудят лампы.

Мы прошли мимо ряда дверей. Все они были закрыты. Кроме одной.

Я не знаю, почему она была открыта. Может, забыли закрыть. Может, сломался замок. А может, кто-то нарочно оставил её — чтобы я увидела.

В комнате стояли столы. Металлические. Холодные. Очень похожие на те, к которым привязывали меня. Но на этих столах лежали не люди.

Там лежали дети.

Маленькие. Неподвижные. С открытыми глазами. У одного — мальчика лет семи — на груди был длинный разрез,шитый грубыми стежками. У другого — девочки с тёмными косичками — не было половины головы. Вместо неё — какие-то трубки и провода, уходящие в металлический аппарат у стены. Третий лежал на боку, свернувшись, и я не сразу поняла, что с ним не так. А потом увидела: у него не было рук. Только аккуратные, зашитые культи.

Я остановилась. Щупальцевое щупальце дёрнуло меня вперёд, но я не могла отвести взгляд.

— Это неудачные образцы, — сказал Клыкастый. В его голосе не было ни злорадства, ни жестокости. Только скука. — Не отвлекайся.

— Что с ними сделали? — прошептала я.

— Изучали. Анатомию. Пределы выносливости. Совместимость тканей. Обычные вещи. Идём.

Он говорил об этом как о чём-то обыденном. Как будто резать детей и зашивать их грубыми стежками было нормально. Как будто «изучать пределы выносливости» — это такая же работа, как чинить двигатели или раздавать кашу.

Дверь закрылась. Меня потащили дальше. Но я запомнила. Мальчик с разрезом на груди. Девочка без половины головы. Ребёнок без рук. Я запомнила их всех. Как запомнила девушку на столе. Как запомнила Красноглазого и его улыбку.

В ту ночь я снова попробовала пробить ошейник. И на этот раз трещина была шире. Я удерживала тепло почти десять секунд. Достаточно, чтобы почувствовать то светлое, далёкое. Оно было ближе. Гораздо ближе.

«Скоро», — подумала я. И не знала, что это значит.

---

На следующий день — или через день, я не знаю — меня не повели на осмотр. Вообще. Я просидела в клетке весь день. Никто не пришёл. Даже кашу не принесли. В коридоре было тихо — не как обычно. Не было шагов. Не было криков за стеной. Только гул корабля. И тишина.

Я не знала, радоваться или бояться. Тишина пугала больше, чем крики. Крики были страшными, но привычными. Тишина была неизвестностью.

Я сидела на матрасе, прижимала зайца к груди и ждала.

А потом корабль вздрогнул.

Сильно. Так, что я упала с матраса на пол. С потолка посыпалась пыль. Лампы замигали, погасли на секунду, зажглись снова — теперь аварийным красным светом. Где-то далеко, в глубине корабля, что-то грохнуло. Низко. Гулко. Как будто великан ударил кулаком в стену.

И сразу — сирены. Не те, что выли во время тревоги. Другие — выше, пронзительнее, отчаяннее. Они кричали на разные голоса, перебивая друг друга, и от этого воя у меня заложило уши.

Дети в клетках проснулись. Заплакали. Забегали по клеткам, хватаясь за прутья.

— Что это?! — закричал кто-то. — Что происходит?!

Никто не ответил.

Второй удар. Сильнее первого. Меня отбросило к прутьям, я ударилась плечом, но даже не почувствовала боли. Корабль затрясся — не как при турбулентности, а как будто его рвали на части. Где-то лопнула труба — зашипел выходящий пар. Из вентиляции повалил дым — едкий, чёрный, пахнущий горелой изоляцией.

А потом — крики. Не женские. Не детские. Мужские. Гортанные. Это кричали Клыкастые. Им вторили Мохнатые — низким, утробным рёвом. И даже Щупальцевые издавали какой-то звук — высокий, вибрирующий, похожий на визг перегруженного мотора.

И ещё — шаги. Много шагов. Тяжёлых, быстрых, металлических. Они приближались.

Дверь в конце коридора взорвалась.

Не открылась — взорвалась. Осколки металла брызнули во все стороны. Дым заполнил проход. Из дыма вышли фигуры.

Высокие. В тёмной форме. С оружием, которое я никогда не видела — не жезлы, не дубины, а что-то компактное, точёное, извергающее короткие синие вспышки. Один — с синеватой кожей и острыми ушами. Другой — с лицом, покрытым ритуальными шрамами, и изумрудными глазами. Третий — огромный, мохнатый, но не такой, как те, что служили Повелителям. Этот был в броне с чужими символами, и его глаза были не жёлтыми — зелёными. Живыми.

За ними — ещё и ещё. Они двигались быстро, слаженно, как единый организм. Их оружие вспыхивало — раз, два, три — и где-то в коридоре падали тела Клыкастых.

Один из них — тот, с изумрудными глазами и шрамами на лице, — остановился у моей клетки. Посмотрел на меня. Его взгляд был холодным, оценивающим, но не голодным. Не таким, как у Красноглазых.

— Ребёнок, — сказал он. — Живой.

— Открывай, — бросил второй, синекожий. — Всех, кого найдёшь. Времени мало. Корабль разваливается.

Дверь клетки открылась. Я не двинулась с места. Просто стояла и смотрела на них. На незнакомцев, которые пришли из ниоткуда и убивали моих мучителей.

Зеленоглазый протянул мне руку.

— Ты можешь идти. Мы здесь, чтобы вытащить вас.

Я не взяла его руку. Я помнила, чем кончилось прошлое «спасение». Но я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Заяц был прижат к груди. Ноги дрожали.

В коридоре было темно, дымно, жарко. Где-то впереди гремели взрывы. Кто-то кричал. Кто-то стрелял. Я шла, сама не зная куда, и смотрела по сторонам. На стенах горели аварийные лампы. Пол был завален обломками. В одном месте лежало тело Клыкастого — его фиолетовые глаза были открыты и смотрели в потолок. Рядом — Щупальцевый. Его щупальца ещё дёргались.

Я прошла мимо них. Я ничего не чувствовала.

В одной из комнат я увидела женщин. Тех самых, что кричали по ночам. Некоторые шли, поддерживая друг друга. Некоторых несли. Некоторые лежали на полу и не двигались. Их лица были пустыми — даже сейчас, когда спасение пришло, они не могли в это поверить.

Я искала маму. Заглядывала в каждую камеру, каждую дверь. Я видела много женщин. Разных. Молодых и постарше. Изломанных и ещё живых. Но мамы среди них не было.

Папы тоже.

Марка — нет.

Я нашла его. В дальнем конце коридора. Он лежал на полу. Глаза открыты. Пустые. На груди — чёрная дыра. Дым из неё уже не шёл. Просто дыра. Просто пустота.

Я остановилась. Смотрела на него. На мальчика, который говорил мне: «У нас будет шанс». На мальчика, который запоминал коридоры. Который верил, что мы сбежим.

Он не сбежал.

Я не заплакала. Я просто запомнила. Его лицо. Его слова. Его надежду. И это — тоже.

Кто-то схватил меня за плечо. Я обернулась. Тот самый, с изумрудными глазами.

— Уходим, — сказал он. — Корабль сейчас взорвётся. Нужно убираться.

— Я не нашла маму, — сказала я. — И папу. Я не могу уйти без них.

Он посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло — не жалость. Что-то другое. Как будто он знал что-то, чего не говорил.

— Их здесь нет, — сказал он. — Мы прочесали все отсеки. Всех, кого можно было спасти, мы спасли. Остальных...

Он не договорил. Но я поняла.

— Я не верю, — сказала я. — Я хочу сама посмотреть.

— У тебя нет времени. У нас нет времени. Корабль умирает. Если ты останешься — ты умрёшь вместе с ним.

Он говорил жёстко, без жалости, и я была ему за это благодарна. Жалость мне была не нужна.

Я посмотрела на коридор позади. Дым. Огонь. Тела. Крики. Где-то там, в этом аду, были мои родители. Может, живые. Может, нет. Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю.