Никто раньше не говорил со мной так.

— Ты не обязана решать сейчас, — добавила Тайрин. — У тебя есть время. Здесь ты в безопасности. Здесь тебя никто не тронет. Отдыхай. Учись. Думай. А когда будешь готова — мы поговорим снова.

Я кивнула. Потом, поколебавшись, спросила:

— А вы... вы знаете что-нибудь о моих родителях? Их имена есть в списках?

Тайрин посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Пока нет, — сказала она. — Но списки пополняются каждый день. Мы ищем. Я лично отправила запрос по всем базам беженцев в этом секторе. Если они живы — мы найдём их.

— А если нет?

Она не ответила. И это молчание было страшнее любого ответа.

---

В тот вечер я долго не могла уснуть. Лежала на койке, прижимая к груди зайца, и думала о том, что сказала Тайрин. О Клоссе. О Падении. О выборе. И о родителях.

Лира уже спала. Её дыхание было ровным, спокойным — впервые за всё время. Остальные дети тоже спали. Только где-то в дальнем углу тихо скулила во сне девочка, которую привезли вчера. Новенькая. Ей было лет семь. Она видела, как убили её старшую сестру.

Тайрин сидела у её койки. Я видела её силуэт в полумраке — она не спала, просто была рядом. Иногда говорила что-то тихо, почти шёпотом. Иногда просто молчала.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время не увидела во сне чёрные стены. Мне приснилась речка. Солнце. Папин смех. Мамина колыбельная. И где-то далеко, на краю сна, — Тайрин, сидящая у моей койки и тихо напевающая что-то на своём языке. Мелодия была странной, чужой, но почему-то успокаивающей. Как будто она говорила: «Ты не одна. Ты больше никогда не будешь одна».

Я спала. И впервые за долгое время мне не снились кошмары.

Прошло две недели. Может, три. Я перестала считать дни — в этом не было смысла. Здесь не нужно было отсчитывать время до конца, потому что конца не было. Был просто день. Потом ночь. Потом снова день.

Я привыкла к распорядку. Подъём, завтрак, занятия, обед, отдых, снова занятия, ужин, сон. Всё было предсказуемо, размеренно, спокойно. Именно это спокойствие пугало меня больше всего. Я ждала, что оно кончится. Что однажды утром дверь откроется, и на пороге будут стоять они — Клыкастые, Щупальцевые, Красноглазые, — чтобы забрать меня обратно. Но дверь открывалась, и в неё входила Тайрин. Или Лира. Или кто-то из персонала с подносом еды. И ничего плохого не случалось.

Занятия стали сложнее. Теперь нам рассказывали не только о расах, но и о политике. О том, кто с кем воюет и почему. О карте галактики.

В то утро занятие вёл Лориан — пожилой тальв с длинными серебристыми волосами, собранными в низкий хвост, и добрыми бирюзовыми глазами. Он носил простую серую тунику без знаков различия, но держался с достоинством, за которым угадывалось долгое прошлое. Голос у него был низкий, спокойный, как шум далёкого моря. Он не стоял над нами — сидел вместе с нами, на таком же коврике, скрестив ноги. И говорил не как учитель. Как дед, рассказывающий внукам историю.

— Галактика, в которой мы живём, — начал он, и над проектором вспыхнула карта — огромная, трёхмерная, усыпанная точками-звёздами, — разделена на три основные зоны. Первая — это пространство Галактического Совета. Сюда входят тальвы, мирты, рольды и ещё несколько десятков рас. Мы называем это Свободными Мирами. У нас есть законы, есть правительство, есть армия. Мы пытаемся жить мирно, но война не даёт нам этого сделать. Вторая зона — пространство Повелителей. Вот здесь.

На карте зажглась алая область — огромная, хищная, раскинувшаяся через треть галактики, как пятно крови. Несколько детей вздрогнули. Лира придвинулась ближе ко мне. Я смотрела на алую область и чувствовала, как внутри что-то сжимается.

— Повелители контролируют десятки миров, — продолжал Лориан. — Они порабощают другие расы, используют их как рабочую силу, как пушечное мясо, как источник... питания.

— Они питаются страхом, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Я знаю. Мне сказали.

Лориан посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Да. Ты права. Они питаются страхом и болью. Это их главный ресурс. Ради него они и ведут войну.

— И поэтому они напали на Землю? — спросила Лира. — Чтобы питаться нами?

— Возможно. А возможно, искали что-то ещё. Мы не знаем точно. Земля была... особой целью. Её атаковали не так, как другие миры. Быстрее. Жестче. Как будто они спешили.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. «Как будто они спешили». Они искали что-то. Или кого-то.

— А третья зона? — спросил Андрей, мальчик, который рисовал чёрные корабли. Он теперь иногда говорил — короткими, отрывистыми фразами, но это был прогресс.

— Третья зона — нейтральная, — ответил Лориан. — Там нет единой власти. Там живут пираты, контрабандисты, беженцы, отступники. Там никто не задаёт вопросов. И там никто не поможет, если с тобой случится беда.

— Почему мы не там? — спросила я. — Если там никто не задаёт вопросов — может, там безопаснее?

Лориан покачал головой.

— Там нет безопаснее. Там просто другие опасности. Мы привезли вас сюда, потому что здесь вы под защитой. Здесь у вас есть шанс вырасти и решить, кем вы хотите быть. Там — вы были бы предоставлены сами себе.

Я ничего не ответила, но запомнила. Нейтральная зона. Место, где никто не задаёт вопросов. Это может пригодиться.

После занятия была перемена. Дети разбрелись кто куда: одни пошли в игровую, другие — в столовую, третьи просто сидели в зале, на койках. Я вышла в коридор, чтобы подышать и подумать. У дальней стены, возле кадок с серебристыми растениями, что-то происходило.

Артём — крупный мальчик лет двенадцати, с вечно насупленными бровями и тяжёлым взглядом — стоял над Димой. Дима был тем самым мальчиком с перебитыми ногами. Он всё ещё ходил с опорой на поручни, и регенерационные шины на его ногах тихо гудели, залечивая кости. Сейчас он сидел на полу — видимо, упал. Артём нависал над ним, сжав кулаки.

— Ты слабак! — кричал Артём. — Из-за таких, как ты, мы проиграли! Если бы все дрались, как я, нас бы не захватили! А ты просто сдался!

Дима молчал. Он смотрел в пол, и его лицо было бледным. Он не оправдывался. Не спорил. Просто ждал удара.

Артём замахнулся.

Я не помню, как оказалась между ними. Просто — раз, и я там. Стою, заслоняя Диму, и смотрю на Артёма снизу вверх. Он был выше меня на полголовы и вдвое шире в плечах. Но я видела существа и пострашнее. Артём не был страшным. Он был просто злым и сломленным. Как я сама.

— Отойди, — сказал он.

— Нет.

— Я тебя не трогал. Это не твоё дело.

— Теперь моё.

Он смотрел на меня, тяжело дыша. Его кулаки всё ещё были сжаты. Я видела, как дрожат его пальцы — не от страха, от ярости. От той самой ярости, которая живёт внутри, когда теряешь всё. Я знала эту ярость. Она была во мне тоже.

— Ты думаешь, что ты сильная? — спросил он с вызовом.

— Нет, — ответила я ровно. — Я не сильная. Но я знаю, что бить того, кто не может дать сдачи, — это не сила. Это трусость. Красноглазые тоже били тех, кто не мог ответить. Ты хочешь быть как они?

Он вздрогнул. Его лицо исказилось — не от злости, от боли. Я попала в цель. В ту самую точку, о которой он сам себе боялся признаться. Он опустил кулак. Постоял секунду. Потом резко развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Его шаги затихли в конце коридора. Дима поднял на меня глаза.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что. Ты бы сделал то же самое.

— Не факт.

— Значит, в следующий раз сделаешь.

Я помогла ему подняться и проводила до койки.

Вечером Тайрин позвала меня в свой кабинет. Я села в то же кресло у окна, прижимая к груди зайца. Тайрин села напротив. Её глаза смотрели на меня внимательно, но не давили.

— Я слышала о том, что произошло в коридоре, — сказала она. — С Артёмом и Димой.

— Вы следите за нами?

— Я присматриваю за вами. Это моя работа. — Она помолчала. — Ты правильно сделала. Остановить агрессию, не применяя силу, — это трудно. Особенно когда внутри тебя самой много гнева.