Мой Клосс всё ещё был проблемой. Я научилась не устраивать выбросы. Я могла ударить — мощно, сокрушительно. Могла поставить щит — плотный, почти непробиваемый. Но всё тонкое, ювелирное, требовавшее изящества, давалось мне с огромным трудом. Илана говорила, что это потому, что я всё ещё не до конца доверяю своей силе. Что я боюсь её.

— Ты относишься к своему Клоссу как к дикому зверю, которого нужно держать в клетке, — сказала она однажды после медитации. — А нужно — как к партнёру. Как к части себя. Ты не дрессировщик и не надзиратель. Ты — это твой Клосс. И пока ты этого не примешь, он будет сопротивляться.

Вейл работал со мной лично. Индивидуальные занятия стали не просто частью расписания — они стали моей второй жизнью. Мы уходили в отдельный зал после ужина и занимались до отбоя. Иногда — дольше. Он заставлял меня делать то, что у меня не получалось: удерживать щит разной плотности в разных точках одновременно, воздействовать на сознание, не причиняя боли, плести тонкие сети из Клосса вместо того, чтобы бить кувалдой.

— Ты привыкла, что можешь смести любое препятствие, — говорил он. — Но что ты будешь делать, если препятствие нельзя смести? Если за ним — заложники? Если малейшая ошибка — и погибнут невиновные?

Я училась. Медленно, с бесконечными срывами и повторениями. Иногда мне казалось, что я никогда не смогу делать то, что с лёгкостью получается у других. Но Вейл не сдавался. И я не сдавалась.

Однажды, после особенно трудной тренировки, у меня впервые получилось удержать щит сразу на трёх уровнях плотности — плотный в центре, мягкий по краям, почти прозрачный на периферии. Я смотрела на это сияющее в воздухе чудо и не верила своим глазам. Вейл долго молчал. Потом сказал:

— Ты не безнадёжна. Ты просто другая. Твой путь — не путь тонких манипуляций. Твой путь — это абсолютная сила, доведённая до совершенства. Не пытайся стать кем-то другим. Стань лучшей версией себя. Прими свою природу. И тогда ты будешь непобедима.

---

Нас продолжали ломать.

К девятому году симуляции допросов стали почти неотличимы от реальности. Тебя привязывали к стулу — по-настоящему, с ремнями, которые врезались в запястья. Вокруг — полная темнота. И голос. Всегда один и тот же — спокойный, безэмоциональный. Он знал, что сказать. Знал каждую трещину в твоей броне. И бил по этим трещинам без жалости.

«Твоя мать молила о смерти, когда её насиловали. А ты сидела в клетке и ничего не делала».

«Сергей умер, потому что ты закричала. Ты всегда приносишь смерть тем, кто рядом».

«Ты думаешь, ты станешь Авдеем? Ты — монстр. Ты — оружие. Ты никогда не будешь человеком».

Я молчала. Сжимала зубы до скрежета, до боли в челюстях. Иногда слёзы текли по щекам — но я не всхлипывала. Они не должны были слышать. Они не должны были знать, что попали в цель. Я смотрела в темноту и повторяла про себя: «Это неправда. Это симуляция. Я выдержу. Я всегда выдерживаю».

После одной такой симуляции я не могла встать с койки целый день. Мира пришла вечером. Она не стала спрашивать, что случилось. Просто села рядом, взяла меня за руку и молча держала, пока я не перестала дрожать.

— Мы все через это проходим, — тихо сказала она, когда я немного успокоилась. — И каждый справляется по-своему. Грон после допроса час лупит грушу в спортзале. Зейн сидит в библиотеке и читает стихи. Кира летает — берёт челнок и гоняет по симулятору, пока не выбьется из сил. А Торин... Торин, кажется, вообще ничего не чувствует. Или просто не показывает.

— А ты? — спросила я.

— Я плачу, — просто ответила она. — Запираюсь в душе, включаю воду на полную и реву. Полчаса. Иногда час. А потом умываюсь, смотрю в зеркало и говорю себе: «Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё жива. Значит, ты сильнее, чем они думают». И это помогает. Не всегда. Но помогает.

Я сжала её руку. Она не спрашивала, что конкретно сказал мне голос в симуляции. Не пыталась вытащить из меня подробности. Просто была рядом. И это было именно то, что мне нужно.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Мы — команда. Помнишь?

— Помню.

---

Нас учили выживать в любых условиях. В открытом космосе, где кислорода хватало на считанные минуты. На враждебных планетах с ядовитой атмосферой и хищной фауной. В тылу врага, без оружия, без связи, без надежды на помощь. Нас выбрасывали на поверхность с одним ножом и одним аварийным пайком — и мы должны были вернуться. Через три дня. Через неделю. Через месяц. Любой ценой.

Но самым трудным было другое. Нас заставляли принимать решения, к которым невозможно подготовиться. Выбирать. Кого спасти, если спасти можно только одного. Чем пожертвовать — припасами, оружием, товарищем, частью себя. Нас ставили перед моральным выбором, у которого не было правильного ответа, и смотрели, как мы справляемся.

Это ломало. Не тело — душу. И те, кто не мог с этим справиться, уходили.

К концу девятого года из нашей группы осталось одиннадцать человек. Мы, выжившие, стали больше, чем командой. Мы были семьёй — израненной, потрёпанной, но сплочённой.

---

К восемнадцати годам во мне не осталось ничего от той девятилетней девочки, которая плакала в клетке. Я всё ещё была невысокой — метр шестьдесят пять, — всё ещё тонкой в кости, с узкими запястьями и острыми ключицами. Со стороны я казалась безобидной — хрупкой, почти изящной. Но внутри жила сталь. И Клосс — моя вечная буря, которую я училась направлять.

Я стояла у иллюминатора в своей каюте и смотрела на звёзды. Где-то там, за миллионы световых лет, была Земля. Мой дом. Моя комната, заросшая пылью и плесенью. И Бублик, сидящий на кровати, ждущий меня все эти годы.

Я думала о родителях — и это причиняло боль. Острую, режущую, от которой перехватывало дыхание. Я запретила себе думать о них слишком часто. Это была роскошь, которую я не могла себе позволить. Память о маме и папе была раной, которая никогда не заживёт, — и я научилась обходить её стороной, как обходят яму с острыми кольями. Не смотреть. Не касаться. Не вспоминать.

Но о Бублике я думала иначе.

Он не был раной. Он был тем, что осталось от дома. Не просто игрушка — друг. Единственный, кто был со мной с самого начала. Кому я шептала свои страхи в темноте. Кто впитывал мои слёзы, когда мне было страшно. Кто сидел рядом, пока я засыпала. Он был моим свидетелем. Моим хранителем. Моим домом, который можно было обнять.

— Я скоро вернусь, — прошептала я. — Осталось совсем немного. Последний экзамен — и я стану Авдеем. Я смогу летать куда захочу. И тогда я приду за тобой. Обещаю.

Звёзды молчали. Впереди был последний экзамен. Я знала, что он будет самым трудным. Знала, что могу не справиться. Но я должна была попробовать.

Я прошла через ад и выжила. Я стала сильнее. И я была готова.

Почти.

Камень подо мной холодный. Всегда холодный, даже через ткань тренировочных штанов. Крепость Рассвета не спит — её низкий, вибрирующий гул стал фоном моей жизни за последние девять лет. Я привыкла. Ко всему здесь привыкаешь. Даже к тому, что стены из магруна смотрят на тебя, как надзиратели.

Восемнадцать. Скоро выпуск. Скоро последний экзамен. А пока — передышка после спарринга, где я снова использовала инерцию рольда вдвое тяжелее меня против него самого. Холодно. Точно. По необходимости. Слова Наставника, выжженные в сознании калёным железом.

Я сижу на краю тренировочной платформы, массируя запястье. Адреналин отступает, и на его место приходит знакомая пустота. И вместе с ней — воспоминания. Они всегда приходят, когда щит контроля чуть ослабевает.

Сорок пять дней.

Эта цифра вспыхивает в мозгу, как сигнал тревоги. Сорок пять дней от «папа обещал речку» до «их больше нет». Я закрываю глаза, и вижу не каменные стены Крепости, а пыльную комнату.

Я вижу себя — девятилетнюю. Солнечное утро, мамины духи, запах горелого хлеба из тостера. Папа подмигивает мне и обещает жёлтый катамаран за пятёрку по сочинению. Я пишу про самый счастливый день, и получаю её. А потом — гроза, мост, пробка. Красные огни стоп-сигналов, смотрящие на меня, как злые глаза. Вой сирен. Голос, от которого кровь стынет в жилах: «Уровень угрозы „Омега“. Это не учения».