Я попыталась представить. Школа, выпускной, университет... Что я выбрала бы? Кем бы стала?

И не смогла. Слишком много всего случилось. Слишком далеко я ушла от той девочки, которая когда-то мечтала о речке и сладкой вате. Я не знала, кем бы я стала в мирной жизни. Потому что мирная жизнь была для меня такой же абстракцией, как сказка.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, кем-то, кто помогает другим. Врачом. Или спасателем. Тем, кто вытаскивает людей из беды.

— Почему? — спросила Кира.

Я помолчала, подбирая слова.

— Потому что меня никто не вытащил. Когда мне нужна была помощь, никто не пришёл. Я была одна. И я не хочу, чтобы другие чувствовали то же самое. Если бы я могла изменить это для кого-то — я бы изменила.

Они не стали расспрашивать дальше. Они знали: есть вещи, о которых я не говорю. Но Мира чуть придвинулась ближе и легонько коснулась моего плеча — молчаливый жест поддержки.

— Значит, решено, — подвёл итог Грон, отхлёбывая какао из кружки. — После войны Кира становится гражданским пилотом, Зейн выращивает цветы, я учу молодых рольдов махать кулаками, Мира рисует закаты, а Айва всех спасает. Отличный план.

— А Торин? — спросила Кира.

— Торин станет... — Грон задумался. — Дирижёром. Или главнокомандующим. Что-то такое, где нужно всеми командовать. Он без этого не сможет.

Мы рассмеялись. Тихо, чтобы не привлечь патруль, но искренне. Это был хороший смех — не над кем-то, а просто от тепла, которое мы чувствовали друг к другу.

— Ладно, — сказала Мира, поднимаясь. — Отбой через час. Пора расходиться, пока нас не поймали.

Мы выскользнули в коридор по одному, с интервалом в несколько минут. Я вернулась в свою каюту, легла на койку и ещё долго лежала без сна, глядя в потолок.

Кем бы я стала, если бы не война?

Я не знала ответа. Но теперь, после этого разговора, я хотя бы знала, что я не одна. Что где-то в соседних каютах спят люди, которым не всё равно. Которые спрашивают. Которые слушают. Которые смеются над шутками Грона и мечтают о несбыточном.

Моя команда. Моя стая.

Может быть, это и есть ответ. Может быть, не так важно, кем бы я стала. Важно, кем я стала сейчас. И с кем.

---

На шестом году обучения нас начали учить пилотированию.

Это было не похоже на обычные тренировки. Никаких матов, никаких спаррингов, никаких медитаций. Только ты и машина. Сначала — симуляторы, где мы часами отрабатывали базовые манёвры: взлёт, посадка, стыковка, уход от преследования. Потом — учебные челноки, маленькие и неповоротливые, как консервные банки с двигателями. И наконец — настоящие истребители, быстрые и смертоносные.

Кира летала с самого начала так, будто родилась в кабине пилота. Она чувствовала машину инстинктивно, как птица чувствует ветер. Её манёвры были плавными, грациозными, почти музыкальными. Инструктор Борг, наблюдавший за нами с земли, однажды сказал, что никогда не видел такого природного таланта.

Я летала иначе.

Первые несколько месяцев я была худшей в группе. Мои манёвры были рваными, непредсказуемыми — я то запаздывала с разворотом, то слишком резко уходила в вираж, перегружая двигатели. Кира обходила меня на каждом упражнении с лёгкостью, от которой хотелось скрежетать зубами.

— Ты пытаешься управлять кораблём как продолжением своего тела, — сказал Борг после очередного провального зачёта. — Но ты не чувствуешь его. Ты борешься с ним.

— Я делаю всё, что написано в инструкции.

— Инструкция — для тех, у кого нет чутья. А у тебя оно есть. Просто ты им не пользуешься.

Я не поняла, что он имел в виду. Но его слова засели в голове.

Неделю спустя, во время очередной тренировки, всё изменилось.

Я сидела в кабине учебного челнока, отрабатывая проход через астероидное поле на симуляторе. Камни летели со всех сторон — маленькие, большие, вращающиеся в безумном танце. Я пыталась уворачиваться, но каждый раз запаздывала на долю секунды. Челнок трясло, сирена выла, система фиксировала столкновение за столкновением.

И тогда я перестала пытаться. Просто закрыла глаза и позволила себе почувствовать.

Это было странное ощущение — как будто я не сидела в кабине, а была самой машиной. Я чувствовала каждый вибрационный импульс двигателей, каждое микроскопическое изменение гравитационного поля, каждый астероид, приближающийся к корпусу. Я знала, где они находятся, ещё до того, как радар успевал их зафиксировать. Знала, как они движутся, какую траекторию выберут в следующую секунду.

Мой Клосс. Он работал. Не вырывался наружу, не крушил всё вокруг — просто тихо, незаметно соединял меня с машиной.

Я открыла глаза. Астероиды всё так же летели со всех сторон, но теперь я видела их по-другому. Не как угрозу — как танец. Как сложный, но предсказуемый узор, в который нужно вплестись. Мои руки двигались сами, без участия сознания. Челнок нырял, уходил в сторону, проскальзывал в щели между камнями, которые, казалось, были слишком узкими для него. Сирена замолчала.

Я прошла поле. Без единого столкновения.

Когда симуляция закончилась, я ещё несколько минут сидела в кабине, пытаясь осознать, что произошло. Челнок всё ещё гудел, системы переходили в режим ожидания, а я смотрела на свои руки и не могла поверить, что они только что сделали это.

Борг ждал меня у выхода. Его мохнатое лицо было непроницаемым, но в маленьких умных глазах я заметила что-то новое. Интерес.

— Ты использовала Клосс, — произнёс он. Не спросил — констатировал.

— Я не знаю, как это получилось. Я просто перестала думать и начала чувствовать.

— Именно так и нужно. Корабль — не инструмент. Это продолжение тебя. Если ты научишься чувствовать его так же, как чувствуешь собственное тело, ты станешь лучшим пилотом из всех, кого я видел.

— Даже лучше Киры?

— Кира летает инстинктом. Ты — Клоссом. Это разные вещи. Инстинкт можно обмануть. Клосс — нет.

С того дня я проводила в ангаре каждую свободную минуту. Сидела в кабине челнока, клала руки на штурвал, закрывала глаза и пыталась почувствовать машину. Не как набор деталей и проводов, а как живое существо. Как зверя, с которым нужно подружиться.

Это занимало недели. Месяцы. Но постепенно я научилась.

К концу седьмого года я уже уверенно пилотировала малые корабли. К концу восьмого — освоила средние. Я чувствовала корабль как продолжение себя — каждую вибрацию, каждый перегрев, каждую микротрещину в обшивке. Я знала, что двигатель откажет, за секунду до того, как срабатывал аварийный датчик. Я чувствовала, куда попадёт вражеский залп, и уводила машину из-под огня раньше, чем это делали приборы.

Однажды Борг вызвал меня после особенно сложного упражнения — полёта через астероидное поле с отключёнными навигационными системами. Я прошла трассу вслепую, ориентируясь только на Клосс. Когда я выбралась из кабины, мокрая от пота, с трясущимися руками, он долго смотрел на телеметрию, потом на меня, потом снова на телеметрию.

— Ты не должна была это сделать, — сказал он наконец. — С отключённой навигацией это невозможно. Но ты прошла.

— Я чувствовала камни, — ответила я. — Через Клосс. Они были как будто я их видела, только не глазами.

Борг покачал головой.

— У тебя редкий дар. Развивай его. Когда-нибудь он спасёт тебе жизнь.

Я запомнила.

---

Кира, наша лучшая пилотесса, однажды после учебного боя, в котором я обошла её на вираже, фыркнула:

— Ты жульничаешь. Ты используешь Клосс, чтобы чувствовать корабль. Это нечестно.

— Честно, — ответила я. — Я не виновата, что ты чувствуешь только приборы, а я — сам корабль.

Она фыркнула, но без злости. Кира была прирождённым пилотом и знала это. А я была той, кто чувствовал машину как живое существо. Мы никогда не стали соперницами — скорее, двумя сторонами одной медали.

---

Боевая подготовка становилась всё жёстче.

К восьмому году нас ставили против взрослых оперативников — настоящих Авдеев, прошедших десятки реальных боёв. Мы проигрывали. Почти всегда. Но с каждым разом — всё дольше. С каждым разом — всё достойнее.