А теперь он молчал. И смотрел в темноту. И не знал, что делать.

И от этого мне стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от криков. Страшнее, чем от выстрелов. Страшнее, чем от всего.

Потому что если папа не знает, что делать, — значит, никто не знает.

Мы просидели в ложбине до рассвета. Никто не спал. Просто сидели, прижавшись друг к другу, и слушали. Лес молчал. Даже птицы не пели. Как будто всё живое попряталось, замерло, боялось дышать. Как мы.

Когда небо стало светлеть — ну, насколько оно вообще могло светлеть под этой серой ватой, — папа поднялся. Лицо у него было серое, под глазами тёмные круги. Он выглядел старым. Очень старым. Я никогда не видела его таким.

— Надо идти, — сказал он. — Дальше в лес. Глубже. Там, может, безопаснее.

Я не спросила, почему он так думает. Потому что сама уже ни во что не верила. Но встала. Потому что надо. Потому что папа сказал.

Мы шли медленно. Я хромала — коленка, разбитая ночью, распухла и болела. Мама несколько раз предлагала понести меня, но я отказывалась. Я боялась, что если она понесёт меня, то устанет ещё быстрее. И тогда мы все погибнем. Из-за меня.

Лес становился гуще. Деревья стояли стеной, ветки переплетались над головой, закрывая небо. Здесь было темно даже днём. Пахло сыростью, грибами и чем-то сладковатым — может, гниющими листьями, может, чем-то ещё. Под ногами хлюпало. Мы вышли к болоту.

— Обходим, — сказал папа.

Мы пошли вдоль края. Я смотрела под ноги, чтобы не наступить в грязь. Сандалия совсем развалилась, и теперь я шла босиком. Земля была холодная, мокрая, противная. Пальцы поджимались сами собой. Я старалась не думать о том, что могу наступить на что-то острое. Или на кого-то мёртвого.

И тут я увидела.

На земле, у корней старой сосны, лежало что-то маленькое. Тёмное. Я сначала подумала — тряпка. Но когда подошла ближе, поняла.

Игрушка.

Плюшевый заяц. Грязный, мокрый, с оторванным ухом. Он лежал на боку, и его стеклянные глаза смотрели в небо. Как будто он ждал. Ждал, что за ним вернутся.

Я остановилась. В груди что-то сжалось.

— Айва, идём, — позвала мама.

Но я не могла отвести глаз. Этот заяц. Он был чей-то. Кто-то его любил. Прижимал к себе ночью. Брал с собой в кровать. А теперь он лежит здесь, в грязи, один. Такой же одинокий, как Бублик. Как я.

— Айва!

Я наклонилась и подняла зайца. Он был тяжёлый от воды и грязи. Пахло сыростью и чем-то кислым. Я прижала его к груди. Он был холодный. Но мне стало немножко легче. Как будто я не одна.

Я вспомнила Бублика. Он лежит там, дома, на кровати, и ждёт. А я не могу прийти. Но этот заяц — он тоже чей-то Бублик. И если я не могу спасти своего, может, я могу спасти хотя бы этого?

— Я вернусь за тобой, Бублик, — прошептала я зайцу в оторванное ухо. — Обещаю. Я вернусь. А пока — этот заяц будет со мной. Он тоже ждал. Он тоже потерялся. Мы будем вместе, пока я не смогу прийти за тобой.

— Зачем он тебе? — спросил папа. — Грязный же.

— Не знаю, — сказала я. — Просто... пусть будет.

Папа посмотрел на меня, потом на зайца. И ничего не сказал. Просто кивнул.

Мы пошли дальше. Я несла зайца, прижимая к себе. Он был мокрый и холодный, но я чувствовала себя чуть-чуть лучше. Как будто у меня появился друг. Маленький, грязный, с оторванным ухом, но друг.

К вечеру мы вышли к ручью. Настоящему, не такому, как в городе. Чистому, прозрачному. Вода журчала по камням, и от этого звука становилось спокойнее. Мы напились. Вода была холодная и вкусная. Самая вкусная в моей жизни.

Папа нашёл место для ночлега — под большим вывороченным корнем старой сосны. Там было сухо и почти уютно. Мы залезли внутрь, прижались друг к другу. Мама обняла меня. Папа сидел у входа и смотрел в темноту.

Я прижала зайца к себе. Закрыла глаза. И вдруг почувствовала.

Что-то тёплое. Внутри. Не снаружи — внутри. Как будто маленькая лампочка зажглась где-то под рёбрами. Очень слабая, еле тлеющая. Но тёплая.

Я испугалась. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Лес, темнота, мама рядом, папа у входа. Но тепло осталось. Оно пульсировало, как второе сердце.

Я закрыла глаза снова. И тогда увидела.

Не глазами. Как-то по-другому. Как во сне, только наяву.

Я видела лес. Не такой, каким он был — тёмный, страшный. А другой. Живой. Я чувствовала деревья. Их корни, уходящие глубоко в землю. Их соки, текущие вверх, к веткам. Я чувствовала ручей — его холод, его движение. Я чувствовала маленьких зверьков, спрятавшихся в норах. Они боялись. Как я.

И ещё я чувствовала их.

Тех, кто шёл по лесу.

Далеко. Очень далеко. Но они приближались. Я не видела их — чувствовала. Холод. Давление. Тошноту. Как тогда, в городе. Как у гаражей.

Они искали. Они шли по следу. По нашему следу.

Я открыла глаза. Сердце колотилось. Дыхание перехватило.

— Папа, — прошептала я. — Папа, они идут.

Папа резко повернулся.

— Кто? Где?

— Не знаю. Далеко. Но они идут. Я чувствую.

Папа посмотрел на меня странно. Долго. Как будто видел впервые.

— Что ты чувствуешь?

Я не знала, как объяснить. Это было как... как будто я слышу звук, который не слышат другие. Как будто я вижу свет, который не видят другие. Как будто внутри меня открылась какая-то дверь, и через неё входит то, чего я не хочу впускать.

— Холод, — сказала я. — И давление. В голове. И тошноту. Как тогда, когда они были рядом. Только сейчас они далеко. Но приближаются.

Папа переглянулся с мамой. Мама прижала меня крепче.

— Это, наверное, от страха, — сказала она. — От усталости. Такое бывает. Кажется всякое.

Но папа не ответил. Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не страх. Не удивление. Что-то другое.

Он мне поверил.

— Далеко они? — спросил он тихо.

Я закрыла глаза. Попыталась снова почувствовать. Тепло внутри запульсировало сильнее. Я потянулась к нему, как к фонарику в темноте. И увидела.

— Далеко, — сказала я. — Очень далеко. Но идут в нашу сторону. Медленно. Будет не скоро. Может, к утру.

И тут я почувствовала ещё кое-что.

Что-то другое. Не холод. Не давление. Что-то... тёплое. Далёкое-далёкое, но светлое. Как луна за тучами. Оно не приближалось. Просто было там — на краю моего чувства. Как обещание. Как надежда.

Я не стала говорить о нём папе. Я сама не понимала, что это. Может, просто звезда. Может, просто усталость. А может, что-то ещё.

Папа кивнул.

— Тогда у нас есть время. Поспим по очереди. Я первый.

Он сел у входа, спиной к нам, и стал смотреть в темноту. Мама обняла меня и затихла. А я лежала с открытыми глазами и прижимала к себе грязного зайца с оторванным ухом.

Внутри всё ещё пульсировало тепло. Оно не уходило. Оно было частью меня. Чужое и родное одновременно. Как будто во мне поселился кто-то ещё. Или что-то.

Я не знала, что это. Боялась этого. Но в то же время... оно помогало. Оно показало мне, что они идут. Оно дало нам время.

Может быть, это и есть то, о чём говорили в кино? Суперспособности. Дар.

Только в кино это было весело и круто. А в жизни — страшно. Очень страшно. Потому что ты не знаешь, откуда это взялось и что с этим делать. И почему именно ты.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но тепло внутри не давало. Оно пульсировало, жило своей жизнью. И вместе с ним я чувствовала их. Далеко. Но они шли.

И ещё — то, другое. Светлое. Далеко-далеко. Как звезда.

Я не знала, что это. Но мне хотелось верить, что это не враг.

Я прижала зайца крепче.

— Мы справимся, — прошептала я ему в оторванное ухо. — Обязательно справимся.

Заяц молчал. Но мне казалось, что он согласен.

Они вышли из леса не так, как я ожидала.

Не Клыкастые. Не Щупальцевые. Эти были другими.

Высокие. Стройные. В чёрных костюмах, облегающих, как вторая кожа. Лица — бледные, почти белые, с резкими скулами и тонкими губами. И глаза. Красные. Без зрачков. Они горели в полумраке, как угли, и от этого взгляда у меня внутри всё похолодело.