Мир за иллюминатором взорвался искажением. Звёзды растянулись в безумные, радужные полосы. Корабль содрогнулся и рванул вперёд в бешеном водовороте не-пространства. Гул превратился в рёв, пронизывающий кости. Давление прижало к креслу. Экран навигации показывал сумасшедший танец линий.

Я вцепилась в подлокотники, чувствуя, как Клосс внутри отзывается на безумие за бортом. Он рвался наружу, как дикий зверь. Нет! — мысленно рявкнула я, сжимая внутренние клещи воли. Контроль! Сейчас!

Я сосредоточилась на дыхании. На показаниях экранов. На ровном гуле систем. На спине Наставника. На холодном присутствии Каллист за спиной.

«Серый Рассвет» мчался сквозь безумие гиперпространства. А я мчалась вместе с ним, балансируя на лезвии между контролем и падением.

Первый шаг в испытании огнём был сделан. Дорога к поясу астероидов Гельмар, к рейдерам, к украденным медикаментам для детей… и к моему искуплению — только начиналась.

Холодно. Точно. По необходимости. Сейчас — любой ценой.

Двери медотсека закрылись за нами с глухим щелчком, окончательно отсекая запах озона, гари и сладковатый, тошнотворный дым сгоревшей изоляции. Воздух здесь пах стерильной чистотой и антисептиком, но он казался густым и удушающим, как сироп. Я держала Каллист под руку, чувствуя, как её высокая, обычно негнущаяся фигура обвисла, потеряв всю свою стремительную грацию. Её дыхание было хриплым и прерывистым в моём шлеме.

Доктор-тальв, та же седая женщина, что осматривала меня перед вылетом, встретила нас безмолвным кивком. Её глаза, холодные и всевидящие, скользнули по мне, по моему испачканному сажей и чем-то тёмным комбинезону, к Каллист, на бедре которой плазмой пылало синее пятно, и к Наставнику, чья броня была исчерчена свежими сколами и подпалинами.

— На стол. Быстро. — Её голос был ровным, без эмоций, как скальпель.

Мы с Наставником помогли Каллист прилечь на биобак. Она застонала, впервые за всё время издав звук, полный настоящей, животной боли. Её изумрудные глаза, обычно холодные, были затуманены шоком. Она смотрела в потолок, не видя нас.

Наставник отступил на шаг, его присутствие внезапно заполнило всё тесное помещение. Он снял шлем. Его лицо было покрыто тонкой сетью пота и копоти, под левой скулой краснела свежая ссадина. Но не это было главным. Главным был его взгляд. Он смотрел на Каллист, на её рану, а я видела — он видит не её. Он видит взрыв воды, треснувшую стену, вырвавшуюся стихию. Он видит мой срыв. И он видит Олова, бросающегося под выстрел.

Он повернул голову ко мне. Всего на секунду. Его глаза, тёмные и бездонные, встретились с моими. В них не было гнева. Не было упрёка. Не было ничего, кроме ледяной, всеобъемлющей оценки. Оценки ущерба. Цены провала. И в этой пустоте было страшнее любой ярости. Он не сказал ни слова. Просто кивнул в сторону двери — коротко, резко. Вон.

Я отступила, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Неловко развернулась и вышла в коридор, оставив его с доктором и тихо стонущей Каллист. Дверь закрылась, и тишина корабля — густой, звенящий гул «Серого Рассвета» — обрушилась на меня.

Я не помнила, как добралась до своей каюты. Ноги несли сами. В голове было пусто — ни мыслей, ни чувств, только бесконечно повторяющаяся картинка: Олов в проёме шлюза. Вспышка. Пустота.

Дверь в мою каюту с шипом отъехала в сторону и так же закрылась, запечатав меня в клетке размером три на три метра. Здесь пахло металлом, озоном и моим собственным страхом. Я с трудом отстегнула защёлки брони, давясь комом в горле. Комбинезон с ненавистным шелестом сполз на пол, оставив меня в мокром от пота тренировочном костюме. Я не стала его снимать. Просто повалилась на узкую, жёсткую койку, вжавшись лицом в холодную пластмассу стены.

Тишина. Только гул двигателей, ровный и монотонный, и бешеный стук сердца в ушах. Я уставилась в потолок, в матовую поверхность, на которой играли блики от светильника. Но видела не его.

Я видела взрыв воды. Свой посох, дрожащий в руке. Слепой, яростный выброс силы, рождённый не контролем, а животным ужасом и болью. Почему?

Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и безответный. Почему там, на вертикалях в Крепости, в симуляторах, в бесконечных медитациях, у меня получалось? Я могла удерживать щит на Камне Фокуса, могла точечно бить по мишеням, могла гасить свечи на другом конце зала, не шелохнув пламя. Холодно. Точно. По необходимости.

А здесь? Стоило пахнуть озоном, увидеть красные глаза, почувствовать чужой страх — и всё. Стена. Взрыв. Дикий, неконтролируемый зверь, рвущийся наружу. Как тогда, на площади, когда я увидела их… маму и папу…

Память. Экран Правды. Холодный пол. Кроваво-красный К-44. Боль. Всепоглощающая. И тогда… пробуждение. Взрыв. Зверь вырывается на свободу.

Моя сила всегда была на эмоциях. На самой сильной, самой неуправляемой боли. Она родилась из неё. Она ею питалась. Все эти годы тренировок… что это было? Мы строили красивый, прочный домик на вулкане. А когда лава рванула наружу, он рассыпался как карточный.

И тогда пришла самая страшная мысль. Мысль, от которой похолодело всё внутри.

А Наставник?

Почему он всё это терпит? Почему он, холодный, прагматичный Вейл, который говорил со мной как с инструментом, оружием… почему он меня защищает? Он выгородил меня перед Кирианом. Он взял с собой, зная о риске. Он бросился спасать Каллист, оставив меня в относительной безопасности. Он… верил? Во что? В тот крошечный шанс, что я смогу? Или…

Или он видел во мне что-то ещё? Что-то, чего не видел никто, включая меня. Что-то, что стоило таких рисков.

Но после сегодняшнего дня… после Олова… эта вера должна была иссякнуть. Она должна была. Любой здравомыслящий человек на его месте сдал бы меня Совету. Заключение. Изучение. Обезвреживание. Бомба замедленного действия. Их мнение было единственно правильным.

Их мнение… и мнение Совета Авдеев. Раньше они хотели меня заполучить для изучения. Теперь, после инцидента с Камнем Фокуса и гибели Олова на моём счету… они наверняка сочтут, что я слишком опасна даже для этого. Что проще уничтожить.

Только он. Только Наставник стоял между мной и этой судьбой. Пока он не снял с себя ответственность.

Сколько он ещё сможет? Когда его терпение лопнет? Когда чаша рисков перевесит ту загадочную причину, по которой он меня вёл все эти годы?

Меня затрясло. От холода, от страха, от осознания полного, абсолютного одиночества. Я была опасна для всех. Для врагов. Для друзей. Для себя. И единственный человек, который держал меня на краю, сейчас молчал за стеной. И его молчание было громче любого крика.

Нужно поговорить с ним. Обязательно. Спросить. Узнать. Попытаться понять. Выложить всё. Свой страх, свою боль, свои сомнения. Услышать его голос. Увидеть в его глазах что-то, кроме этой ледяной пустоты.

Но не сейчас. Сейчас он был там, с раненой Каллист. Сейчас он подсчитывал потери. Сейчас в его взгляде была только ярость. На меня. На ситуацию. На себя.

Лезть на раскалённый крюк сейчас значило бы подписать себе приговор. Окончательный.

Я сжалась в комок на койке, стараясь дышать ровно, глуша подкатывающую тошноту. Гул корабля был единственным, что связывало меня с реальностью. Мы летели. Мы везли груз. Мы везли раненую. Мы возвращались домой.

Но Олова с нами больше не было.

---

Ночь прошла без сна. Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове одни и те же картины. Ангар. Крильт над женщиной. Мой крик. Взрывная волна Клосса. Трещина в стене. Вода. Олов.

Я вспоминала его лицо — то, что видела мельком, когда он вылетал из шлюза. Он не выглядел испуганным. Не выглядел героическим. Он выглядел… сосредоточенным. Как всегда. Как будто вылететь навстречу бластерному залпу с гаечным ключом в манипуляторе было для него обычной работой.

Может быть, так оно и было. Может быть, он просто делал свою работу — защищал команду. А я была частью команды.