Над ними нависали линзы. Круглые, с множеством объективов, они спускались с потолка на металлических манипуляторах и жужжали, вращаясь, фокусируясь. Красные огоньки мигали — раз, два, три — записывая, сканируя, измеряя.

Меня подвели к свободному столу. Третьему. Он ждал меня — холодный, пустой. Ремни были разложены по бокам, как распростёртые объятия.

— Ложись, — сказал Клыкастый.

Я не двигалась. Мои ноги приросли к полу. Всё тело кричало: нет. Нет, нет, нет. Я не лягу на этот стол. Я не позволю им пристегнуть меня. Я не позволю этим линзам жужжать над моим лицом.

— Ложись, — повторил он. В его голосе не было угрозы. Только холодное, безразличное ожидание.

Я не двигалась.

Щупальцевый обвил меня своими конечностями. От него пахло озоном и химией. Линзы на безликом лице вращались, фокусируясь. Он поднял меня в воздух — без усилий, как пушинку. Я закричала. Забилась. Мои ноги дрыгались в воздухе, руки молотили по его щупальцам, но это было всё равно что бить по резиновым шлангам. Бесполезно.

Меня опустили на стол. Холодный металл обжёг спину через тонкую ткань платья. Я дёрнулась, но ремни уже защёлкивались — на запястьях, на щиколотках, поперёк груди. Они были тугими. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Только пальцами. Только головой.

— Заяц, — прохрипела я. — Пожалуйста. Оставьте мне зайца.

Клыкастый посмотрел на игрушку в моих руках. Потом на меня. Его фиолетовые глаза были абсолютно пустыми.

— Это не повредит эксперименту, — сказал он наконец. — Пусть держит.

Заяц остался у меня в руках. Я прижала его к груди так крепко, что почувствовала, как сжимается набивка внутри него. Его стеклянные глаза смотрели на меня, и в них я видела своё отражение — маленькое, искажённое, испуганное.

Надо мной зажужжали линзы. Они опустились с потолка — три штуки, круглые, с множеством объективов, которые вращались независимо друг от друга. Одна замерла прямо над моим лицом — так близко, что я видела своё отражение в каждом объективе. Десятки крошечных Айв. Десятки испуганных глаз.

— Образец семь-три-четыре-Терра, — раздался механический голос откуда-то сверху. — Женский. Возраст — девять стандартных циклов. Пси-потенциал нестабилен. Начинаем калибровку сенсоров. Протокол «Сканирование».

Образец. Это слово ударило меня, как пощёчина. Я не образец. Я Айва. Меня зовут Айва. У меня есть мама и папа. Мы ездили на речку. Я получила пятёрку за сочинение. Я люблю сладкую вату. Я не образец.

Линзы зажужжали громче. Я почувствовала тепло — не физическое, а какое-то другое, глубинное. Оно шло изнутри головы. Как будто кто-то невидимый запустил тёплые пальцы прямо в мой мозг и начал перебирать мысли, как страницы книги. Вот мама. Вот папа. Вот речка. Вот сладкая вата. Вот Бублик. Вот страх. Вот боль. Вот то, что случилось в лесу — когда воздух вздрогнул, и Клыкастый упал.

— Не трогайте, — прошептала я. — Не трогайте это. Это моё.

Линзы не слушали. Тёплые пальцы копались глубже. Я чувствовала, как они перебирают мои воспоминания — грубо, без спроса, как воры, роющиеся в ящиках. Они вытаскивали самые дорогие, самые сокровенные моменты и разглядывали их, и от этого мне было больно — не телу, а где-то гораздо глубже, там, где живёт всё самое важное.

— Сопротивление зафиксировано, — произнёс механический голос. — Блокиратор функционирует на семьдесят восемь процентов. Недостаточно. Увеличиваем мощность.

Ошейник завибрировал. Сильно. Так сильно, что у меня заломило зубы, зазвенело в ушах. Тепло внутри меня — то самое, которое я чувствовала в лесу, которое помогло мне узнать о погоне, — сжалось, забилось в самый дальний угол, как раненый зверь в нору. Я застонала. Из глаз потекли слёзы — не от боли, от бессилия.

— Хорошо. Продолжаем.

И тогда пришёл холод.

Ледяные пальцы. Они проникли в мою голову — не тёплые, не осторожные, а холодные, как замёрзший металл. Они шарили в моих мыслях. Перебирали. Сортировали.

— Это — страх. Это — боль. Это — гнев. Это — речка. Это — мама. Интересно. Очень интересно. Мама — сильный триггер. Реакция Клосса повышается на тридцать четыре процента при стимуляции образа матери.

— Нет, — прошептала я. — Не трогайте маму. Пожалуйста. Не трогайте её.

Но они уже трогали. Они вытаскивали её образ — её улыбку, её голос, её запах — и разглядывали, и измеряли, и записывали. И я ничего не могла сделать. Я была пристёгнута. Беспомощна. Как образец.

— Всплеск Клосса зафиксирован. Эмоциональный триггер: страх потери матери. Вторичный триггер: гнев на агрессора. Рекомендация: дальнейшее изучение с применением визуальных стимулов. Подготовить голограмму по протоколу «Гамма».

Линзы отключились. Холод исчез. Ремни ослабли.

— На сегодня достаточно, — сказал Клыкастый. — В камеру.

Меня подняли со стола. Ноги подкосились, и я упала бы, если бы Щупальцевый не подхватил меня своими конечностями. Голова кружилась. Перед глазами плыли разноцветные круги. Во рту был металлический привкус. Заяц выпал из моих рук — на этот раз Щупальцевый подобрал его сразу, без напоминания, и сунул мне обратно.

Обратный путь я не запомнила. Только красные символы на стенах, пульсирующие, как сердце. Только холод металла под босыми ногами. Только гул ошейника в ушах.

Когда меня втолкнули в клетку и дверь захлопнулась, я рухнула на матрас и зарылась лицом в грязную ткань. Заяц был прижат к груди. Он пах лесом. Сыростью. Свободой.

— Эй, — голос Марка был тихим, осторожным. — Айва. Ты меня слышишь?

Я не ответила.

— Что они делали? — спросил он после паузы. — Тебе было больно?

Я молчала. Слова застряли в горле, как кость.

Что они делали? Они залезли мне в голову. Они трогали мои мысли. Мои воспоминания. Мою маму. Они назвали меня образцом. И они сказали, что это только начало.

— Они... — мой голос сорвался. Я сглотнула. — Они трогали мои мысли. Своими... пальцами. Ледяными. Они смотрели на маму. На папу. На речку. Они сказали, что мама — «сильный триггер». И что они будут... изучать это. Дальше.

Марк долго молчал.

— Это называется «пси-сканирование», — сказал он наконец. — Я слышал, как они говорили об этом. Они ищут тех, у кого есть что-то особенное. Какой-то дар. Тех, у кого ничего нет, они... не возвращают.

— А у меня есть, — прошептала я. — Тот, с красными глазами, сказал, что у меня «потенциал». Что мой Клосс сопротивляется блокиратору.

— Клосс? Что это?

— Не знаю. Но он сказал, что такого не видел «со времён Падения».

Снова тишина. Потом Марк тихо присвистнул.

— Значит, ты особенная, — сказал он. — Не знаю, хорошо это или плохо.

Я тоже не знала. Я прижала зайца к лицу. От него пахло лесом. Сыростью. Домом. Тем, чего больше не было.

— Я не образец, — прошептала я в мокрую шерсть. — Меня зовут Айва.

Заяц молчал. Но мне казалось, он меня слышит. Единственный, кто слышал. Кроме Марка.

Снаружи, в коридоре, послышались шаги. Снова кого-то вели. Снова плач. Снова крик. Я закрыла глаза и попыталась представить речку. Солнечные блики на воде. Папин смех. Мамину улыбку. Сладкую вату.

Но перед глазами стояли только линзы, жужжащие над лицом. И ледяные пальцы в голове. И голос, произносящий: «Образец семь-три-четыре-Терра».

Я не знала, сколько ещё продержусь.

Я не спала.

Не могла. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставали линзы — круглые, жужжащие, с красными огоньками. Я чувствовала их даже сейчас, хотя лежала в клетке, на грязном матрасе, прижав к груди зайца. Холод металла на спине. Ремни на запястьях. И ледяные пальцы в голове.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Красные лампы под ним гудели, отбрасывая дрожащий свет на ржавые прутья. Где-то слева тихо всхлипывала девочка — та, которую привели сегодня вместо той, что не вернулась. Новенькая. Она ещё не знала, что её ждёт. Я уже знала.