Другие — огромные, мохнатые, похожие на медведей, вставших на задние лапы. Их шерсть была густой, свалявшейся, местами выжженной, как будто они слишком часто бывали в огне. Глаза — маленькие, злые, жёлтые — смотрели из-под нависших бровей с голодным блеском. Из пастей торчали клыки, длинные, жёлтые, в засохшей слюне. Они носили тяжёлую броню — грубую, исцарапанную, с пятнами крови. Когда они проходили мимо, пол дрожал. От них пахло мокрой шерстью и сырым мясом.

И, наконец, те, кто командовал. Высокие, стройные, бледные, как покойники. В чёрных костюмах, облегающих, как вторая кожа. Их лица были красивыми и страшными одновременно — резкие скулы, тонкие губы, идеально гладкая кожа, ни одной морщинки. Никаких эмоций. Только глаза горели красным — без зрачков, без белков, просто два багровых угля, которые, казалось, прожигали тебя насквозь. Красноглазые. Те, кто мог управлять разумом. Те, кто сделал моих родителей куклами.

Они двигались бесшумно, плавно, как хищники. И все расступались перед ними — и Клыкастые, и щупальцевые, и мохнатые гиганты. Даже воздух вокруг них становился холоднее.

Меня провели мимо них — испуганную, дрожащую, вцепившуюся в грязного зайца. Один из Красноглазых посмотрел на меня в упор. Его глаза вспыхнули ярче. Я почувствовала, как что-то коснулось моего сознания — липкое, холодное, как чужие пальцы в голове. Ошейник на моей шее завибрировал сильнее. Красноглазый чуть наклонил голову, как будто удивился, и прошёл мимо.

Меня втолкнули в дверь. И я оказалась здесь.

В изоляторе.

Глаза понемногу привыкли к темноте. Это было длинное узкое помещение с низким потолком и серыми металлическими стенами. Вдоль стен тянулись клетки. Настоящие клетки, из толстых металлических прутьев. В каждой — матрас на полу, миска с водой, ведро в углу. Тусклые красные лампы под потолком отбрасывали дрожащий свет.

И дети.

Обычные дети. Такие же, как я. Земные.

В первой клетке, ближе всех ко входу, сидела девочка. Маленькая, может, лет шести. Светлые волосы, когда-то заплетённые в косички, теперь растрепались и висели грязными сосульками. Одета в обычный сарафан — розовый, в белый горошек. Только теперь он был порван на плече и испачкан чем-то тёмным. Она раскачивалась вперёд-назад и тихо, монотонно скулила, прижимая к груди плюшевого котёнка с оторванным хвостом. На шее — такой же ошейник, как у меня. Чёрный. С красным огоньком.

В следующей клетке — двое. Мальчик и девочка, близнецы, лет восьми. Одинаковые светлые волосы, одинаковые голубые глаза, расширенные от ужаса. Они сидели, прижавшись друг к другу, вцепившись руками так, что побелели костяшки. На них была обычная летняя одежда — шорты, футболки с какими-то мультяшными героями. Они не плакали. Просто смотрели в одну точку. Их губы дрожали. Ошейников на них не было — но они всё равно не двигались. Только изредка один из них вздрагивал всем телом, как от удара током.

Дальше — ещё клетки. Ещё дети. Я насчитала шесть, семь, восемь — потом сбилась. Все разные: мальчики и девочки, от малышей лет четырёх до почти подростков. Кто-то в школьной форме — значит, забрали прямо с уроков. Кто-то в пижаме — значит, взяли ночью, из постели. Кто-то в спортивном костюме — с тренировки. У одного мальчика была гитара за спиной — видимо, шёл с урока музыки, когда его схватили. Гитара до сих пор висела у него за плечом — грязная, с лопнувшей струной, но он не снимал её. Держался за неё, как за последнее, что осталось.

И у всех — ошейники. И у всех — глаза, в которых застыл один и тот же вопрос: почему? Почему это случилось? Где моя мама? Когда меня отпустят домой?

Меня грубо толкнули в спину. Один из Клыкастых.

— Шевелись. Твоя клетка — дальняя.

Я споткнулась, чуть не упала, и пошла по проходу мимо клеток. Дети провожали меня взглядами. Кто-то отворачивался. Кто-то, наоборот, прижимался к прутьям и смотрел с жадным, голодным любопытством. Их взгляды были липкими, отчаянными. В них читался немой вопрос: ты тоже? Ты тоже думала, что это сон? Ты тоже звала маму, а она не пришла?

Дальняя клетка была пустой. Дверь открылась с противным скрежетом. Меня втолкнули, дверь захлопнулась.

— Располагайся, — бросил Клыкастый. — Завтра за тобой придут. На осмотр.

Он усмехнулся и ушёл. Его шаги затихли. Снова тишина. Только плач.

Я опустилась на матрас. Ноги не держали. Заяц выпал из рук. Я прижала его к себе. Холодный. Мокрый. Единственное, что связывало меня с тем миром, который только что исчез.

— Эй, — раздался тихий голос из соседней клетки. — Новенькая.

Я обернулась. Мальчик. Постарше — лет одиннадцати-двенадцати. Тёмные волосы. Свежая царапина через всю щёку. Джинсы, футболка с эмблемой футбольного клуба. На шее — ошейник.

— Ты как, цела? — спросил он шёпотом.

Я не ответила.

— Понятно. Шок. Со всеми так. Меня Марком зовут. Я тут уже почти неделю.

— Неделю? — прошептала я. — А мама? Папа?

Он отвёл взгляд.

— Не знаю. Кого-то забрали с родителями. Меня — одного. Я не знаю, где мои. Может, в другой камере. Может... — он запнулся. — А ты?

— Я с мамой и папой была. Они... Красноглазый что-то сделал с ними. Они стали как куклы. Стояли и смотрели в пустоту. А потом меня утащили.

Марк долго молчал. Потом заговорил снова — ещё тише:

— Слушай. Я не знаю, что тут делают. Но каждый день приходят и забирают кого-то. Уводят. Иногда возвращают. Иногда — нет. А те, кого возвращают... они уже не такие, как раньше.

— Какие?

— Тихие. Сидят и смотрят в стену. Не разговаривают. Не плачут. Как будто из них вытащили что-то. Что-то важное.

Я вспомнила близнецов.

— Это ошейники?

— Нет. Ошейники просто не дают что-то делать. А те, кого возвращают... с ними другое. Хуже.

В конце коридора лязгнула дверь. Дети затихли, вжались в стены.

В проходе появились двое. Клыкастый — высокий, в чёрной броне, с фиолетовыми глазами. И Щупальцевый — без лица, с круглыми линзами и извивающимися конечностями.

Они остановились у клетки девочки с котёнком.

— Эту. Образец 721-Терра. Первичное сканирование.

Щупальцевый открыл клетку. Девочка закричала — тонко, пронзительно. Вцепилась в прутья. Её оторвали, потащили. Она брыкалась, кричала: «Мама! Мамочка!» Клыкастый не замедлил шага. Щупальцевый волочил её за руку, и его щупальца обвивали её запястье, как холодные белые черви.

Дверь захлопнулась. Крик оборвался.

Тишина.

— Они вернут её? — прошептала я.

— Не знаю, — ответил Марк. — Иногда возвращают. Иногда нет.

Я закрыла глаза. Ошейник гудел. Тепло внутри сжалось и затаилось. Я чувствовала его. Но ошейник не давал ему вырваться.

Может, это и к лучшему. Может, если бы я могла сделать то, что сделала в лесу, меня бы убили сразу.

А так — я была просто ребёнком. Беспомощным. Тем, кого можно изучать.

Я не знала тогда, что ошейник не всесилен. Что через несколько дней что-то внутри меня проснётся — и уже не заснёт никогда.

Но это будет потом.

А пока — я лежала на грязном матрасе, прижимала к себе зайца и слушала, как в дальнем конце коридора снова открывается дверь. Как детский плач заполняет изолятор. Как кто-то новый входит в этот ад.

И я ждала. Ждала, когда придут за мной.

Скрежет.

Этот звук я уже ненавидела больше всего на свете. Он означал, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. Дверь клетки открылась, и в проходе появились они.

Клыкастый. Высокий, в чёрной броне, которая тускло блестела в красном свете. Его фиолетовые глаза горели, как два холодных фонаря. И Щупальцевый — без лица, с круглыми линзами вместо глаз, которые вращались независимо друг от друга, фокусируясь то на мне, то куда-то в пустоту. Его щупальца извивались в воздухе — медленно, плавно, как водоросли в тёмной воде. От них шёл слабый химический запах, от которого першило в горле.

Я забилась в угол клетки. Колени подтянула к груди. Зайца прижала к сердцу — так крепко, что пальцы побелели. Он был мокрым и грязным, но он был моим. Единственным, что у меня осталось.