Гул нарастал. Превратился в рёв. Я не выдержала и подняла голову. В разрыве туч, высоко-высоко, мелькнули чёрные стрелы. Одна. Две. Десять. Много. Они проносились так быстро, что глаз не успевал за ними. И вдруг — вспышка. Яркая, оранжево-белая. Как огромный фотоаппарат щёлкнул в небе. И через секунду — удар. Глухой, далёкий, но такой силы, что воздух толкнул в грудь. Бумм.

Я споткнулась. Папа подхватил меня, не дав упасть.

— Папа, это война? — выдохнула я. Слова вырвались сами. Глупые, детские, но единственные, которые были в голове.

— Не знаю, Солнышко, не знаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Но бежим. Быстрее.

Мы свернули в переулок. Здесь было темнее. Уже. Стены домов давили с двух сторон. Фонари горели через один, и их жёлтый свет казался больным, мутным. Я споткнулась о бордюр. Папа снова подхватил.

— Мам, а сладкая вата… — вдруг сказала я. Глупо. Совсем глупо. Но я вспомнила розовое облако на палочке. Как оно таяло на языке. Как пушинки щекотали нос. — Мы же не доели…

Мама сжала мою руку так сильно, что стало больно.

— Потом, Айвушка. Потом всё будет. Сейчас надо бежать.

Потом. Я повторяла это слово про себя, как молитву. Потом. Потом. Потом всё будет.

Гул в небе не стихал. К нему добавились новые звуки. Далёкий вой сирен. Ближе — треск. Сухой, частый. Как будто кто-то рвал огромную простыню. Или стрелял. И ещё — крики. Обрывающиеся. Резкие. Не все долетали до конца.

Я больше не смотрела по сторонам. Только под ноги. На асфальт. На трещины. На лужи, в которых отражалось больное небо. Шаг. Ещё шаг. Дышать. Вдох. Выдох. Папина куртка впереди. Мамина рука. Тёплая. Живая.

Школа появилась внезапно. Большое серое здание. Раньше оно казалось скучным, даже унылым. Сейчас — самым родным на свете. У ворот толпились люди. Много. Очень много. Военные в касках и с автоматами пытались навести порядок, кричали в мегафоны:

— Спокойно! Пропускайте детей и женщин вперёд! Идентификаторы готовьте! Быстро, но без паники!

Паника всё равно была. Она висела в воздухе, как дым. Люди толкались, кричали, плакали. Какая-то женщина прижимала к себе маленькую девочку и повторяла: «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо». Но по её лицу текли слёзы, и девочка плакала вместе с ней.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то холодеет. Взрослые плачут. Взрослые боятся. Взрослые не знают, что делать. Это было самое страшное. Страшнее чужих молний. Страшнее гула в небе. Если папа и мама боятся — значит, всё по-настоящему.

Нас втолкнули в поток, текущий к главному входу. Тесно. Жарко. Пахнет потом, пылью, чужим страхом. Кто-то наступил мне на ногу. Я даже не почувствовала. Над головой, прямо над крышей школы, рёв стал оглушительным. Я инстинктивно пригнулась, вжала голову в плечи. Рядом кто-то вскрикнул. Но это был не взрыв. Просто звук. Пронеслось дальше, на запад.

— Внутрь! Быстрее! — солдат у дверей махнул рукой.

Мы влились в темноту. Лестница вниз. Знакомая лестница в подвал, где раньше хранили лыжи и мячи. Но теперь здесь всё было по-другому. Тяжёлые железные двери. Толстые стены. Лампы под потолком горели тусклым аварийным светом. Бункер. Настоящий бункер. Пахло бетоном, сыростью и страхом.

Вдоль стен стояли скамейки. На них уже сидели люди. Десятки. Сотни. Кто-то плакал. Кто-то молился шёпотом. Кто-то просто смотрел в одну точку пустыми глазами. Дети жались к родителям. Родители прижимали детей к себе.

Папа нашёл свободное место в углу. Я села между ним и мамой. Прижалась к маминому боку. Мама дрожала. Я чувствовала эту дрожь всем телом. Папа обнял нас обеих. Его дыхание было частым, неровным.

Сверху, сквозь толщу бетона, доносился гул. Непрекращающийся. Тяжёлый. Чужой. Гул истребителей. Гул бомб. Гул чего-то, что пришло с неба.

Я прижалась к маминому боку. Рядом, у входа в бункер, стояли двое солдат в касках. Они говорили тихо, но я слышала каждое слово — наверное, из-за странной акустики этого бетонного мешка.

— Говорят, это не люди, — сказал один, тот, что помоложе. У него дрожал голос.

— Молчи, — оборвал второй, постарше, с нашивками сержанта. — Не при детях.

— Но ты же видел, что было над мостом? Эти тени…

— Я сказал, молчи. Без паники. У нас приказ.

Они замолчали. Молодой солдат смотрел в пол. Старший — на дверь, сжимая автомат. Я не поняла, о каких тенях они говорили. Но внутри меня всё похолодело. Если даже солдаты боятся…

Я закрыла глаза. Попыталась представить шум речки. Вкус сладкой ваты. Розовый телефон под ёлкой. Но в ушах стоял только этот гул. И слова, которые повторялись снова и снова, как заезженная пластинка:

Уровень угрозы «Омега». Это не учения.

Я сжала в кармане кусочек ракушки. Маленький. Шершавый. Тёплый от моей руки. Всё, что осталось от сегодняшнего утра. От счастья, которое казалось вечным.

Я открыла глаза и посмотрела на маму. Мама смотрела в стену. По её щеке текла слеза. Одна-единственная. Медленная. Я хотела что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле, как кость.

Я снова закрыла глаза и стала ждать.

Чего — я не знала.

Мы просидели в бункере всю ночь. Я не спала — просто лежала, прижавшись к маме, и слушала. Где-то наверху, над толщей бетона, что-то гудело. Иногда доносились далёкие удары — глухие, как будто великан бил кулаком в землю.

Вокруг нас сидели люди. Много. Кто-то плакал, кто-то молился шёпотом, кто-то просто смотрел в одну точку. Пахло потом, страхом и хлоркой.

Папа сидел рядом, обняв нас обеих. Я чувствовала, как напряжены его плечи — он был как сжатая пружина.

— Надо уходить, — сказал он тихо, когда за бетонными стенами стало чуть тише. — Пока они не вернулись.

— С ума сошёл? — мамин голос сорвался. — Там опасно! Мы не знаем, что снаружи!

— Здесь тоже опасно, — ответил папа. — Если мы останемся, нас найдут. Рано или поздно. А если уйдём сейчас, пока тихо, — может, доберёмся до леса. Там спрячемся.

— А если нет?

— Значит, хотя бы попробуем.

Мама замолчала. Я видела, как по её щеке текла слеза — одна-единственная, медленная. Она смотрела на папу, а потом перевела взгляд на меня.

— Айва, — сказала она. — Ты как?

— Я хочу домой, — прошептала я. — Когда всё закончится, мы вернёмся? Заберём Бублика?

Мама всхлипнула и прижала меня крепче. Папа погладил меня по голове.

— Конечно, вернёмся, рыбка. Обязательно вернёмся. И Бублика заберём. И всё будет как раньше. Вот увидишь.

Он говорил это, и я хотела верить. Правда хотела. Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, уже поселился холодный, липкий страх. Как будто я знала: ничего уже не будет как раньше. Но я заставила себя кивнуть. Потому что папе нужно было, чтобы я кивнула. Потому что если я не поверю — кто тогда поверит?

— Вот и умница, — сказал папа и поднялся. — А теперь собираемся. Берём только самое нужное. Еду, воду, тёплую одежду. Всё остальное оставляем.

Мама ещё секунду сидела неподвижно, потом тоже встала. Она двигалась как-то механически, словно робот, но в глазах уже не было той пустоты, что раньше. Там был страх — да. Но ещё и решимость. Та самая, которую я видела у неё, когда она спорила с начальником по телефону или когда я болела, а скорая задерживалась. Мама умела бояться и делать.

Я смотрела на них и понимала: они боятся. Очень боятся. Но они всё равно идут. Ради меня.

---

Мы покинули бункер через запасной выход. Маленькая железная дверь вела в школьный двор. Папа выглянул первым, прислушался, потом махнул рукой — можно.

Я думала, что снаружи будет всё то же самое: гул, взрывы, крики. Но когда я вышла, то замерла.

Тишина.

Полная. Мёртвая. Только ветер гулял по пустому двору, шелестел обрывками бумаги и раскачивал сломанную ветку на дереве. И птицы. Я услышала птиц. Они щебетали где-то в кронах, как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул.

— Тихо, — прошептал папа. — Идём быстро, но не бежим. Держимся вместе. Никаких разговоров. Айва, ты меня слышишь?