— Слышу.

— Если я скажу «замри» — ты замираешь. Если я скажу «беги» — ты бежишь. Поняла?

— Поняла.

Он кивнул и первым шагнул вперёд.

Мы пошли через город. И чем дальше мы шли, тем страшнее мне становилось.

Город был пуст.

Совсем. Ни машин, ни людей, ни сирен. Только брошенные автомобили стояли посреди улиц, как мёртвые жуки. У некоторых были выбиты стёкла. У других — распахнутые настежь дверцы. Одна машина врезалась в фонарный столб, и её капот смялся в гармошку. За рулём никого.

Я смотрела по сторонам, и внутри у меня всё сжималось. Где все? Куда они делись? Может, они просто ушли? Может, они где-то прячутся, как мы? И когда всё закончится, они вернутся, и город снова станет живым?

Я очень хотела в это верить.

И тут я заметила.

На асфальте, у автобусной остановки, темнело пятно. Бурое. Засохшее. Как будто кто-то пролил краску и не вытер. Я остановилась, вглядываясь. Пятно тянулось к бордюру и обрывалось. Рядом — ещё одно. Меньше.

— Что это? — спросила я, указывая пальцем.

Мама проследила за моим взглядом, и её лицо стало ещё бледнее.

— Не смотри, — сказала она, потянув меня за руку. — Идём. Это просто… просто грязь.

Но я знала, что это не грязь. Грязь не бывает такого цвета. Грязь не пахнет железом. Я не знала точно, что это, но внутри у меня всё похолодело.

Мы шли дальше, и пятен становилось больше. На асфальте. На стенах домов. На сиденьях брошенных машин. И везде — ни тел. Ни одного. Только эти тёмные следы, как будто кто-то тщательно всё вытер.

Кто? Зачем?

Я вспомнила фильмы ужасов, которые мы иногда смотрели с папой, когда мама не видела. Там чудовища всегда оставляли после себя беспорядок. Кровь, внутренности, разбросанные вещи. А здесь — чисто. Слишком чисто.

Может, и не было никаких чудовищ? Может, это просто… не знаю… авария? Или что-то взорвалось? Может, всё не так страшно, как кажется?

Я хотела спросить у папы, но он шёл впереди, и его плечи были такими напряжёнными, что я не решилась.

Мы шли дворами, переулками, прятались за гаражами. Папа останавливался у каждого угла, выглядывал, слушал. Мама дышала часто и поверхностно, как будто ей не хватало воздуха. Я старалась идти тихо-тихо, но сандалии всё равно шуршали по асфальту, и каждый этот звук казался мне оглушительным.

Один раз мы увидели людей.

Они выглядывали из окна второго этажа старого офисного здания. Мужчина и женщина. Измождённые, испуганные, с красными от недосыпа глазами. Они смотрели на нас, и в их взгляде была надежда. И страх. Они хотели, чтобы мы подошли. Хотели быть вместе. Потому что вместе — не так страшно. И зачем-то махали нам руками — осторожно, почти незаметно, как будто боялись, что их увидят не только мы.

— Смотри, папа! Люди! — вырвалось у меня. — Может, поможем им? Может, вместе будет легче?

Папа резко развернулся и зажал мне рот ладонью. Я замерла. Его глаза были совсем близко, и в них я увидела то, от чего мне стало по-настоящему жутко. Не злость. Не раздражение. Страх. Дикий, животный страх.

— Тсссс! — прошипел он. — Ни звука!

Он убрал руку. Я стояла, не смея пошевелиться. Губы дрожали. Обида жгла где-то в горле, но я сдерживалась изо всех сил.

— Нам нельзя к ним, — сказал папа тихо. Он присел передо мной на корточки, заглянул в глаза. — Понимаешь? Большая куча народу — это большая цель. Шум, движение — их легче заметить. А внимание сейчас — это смерть. Понимаешь?

Я кивнула. Понимала. Не до конца, но понимала. Но всё равно было обидно. Почему нельзя помочь? Почему нельзя просто подойти и сказать: «Не бойтесь, мы с вами»?

— Теперь каждый сам за себя, — добавил папа, и его голос стал горьким. — Если войска не справились со всем своим оружием, то горстка выживших — это не помощь. Это маяк для тех, кто охотится. Нас найдут быстрее, если мы соберёмся вместе. Нужно уходить. Быстро и тихо. Дальше от города.

— Но мы же вернёмся? — спросила я. — Когда всё закончится? Мы вернёмся и поможем им?

Папа посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Вернёмся. Обязательно.

Я посмотрела на окно. Там уже никого не было. Только тёмный проём.

Мы пошли дальше. Я больше не смотрела по сторонам. Только под ноги. На асфальт. На трещины. На тёмные пятна, которых становилось всё больше. И старалась думать о хорошем. О том, как мы вернёмся домой. Как заберём Бублика. Как всё снова станет нормальным.

---

В парке мы остановились передохнуть. Папа достал свои старые часы с компасом на ремешке. Открыл крышку, посмотрел. И нахмурился.

— Что такое? — спросила мама.

— Стрелка крутится, — сказал папа. — Как бешеная. Во все стороны.

Я заглянула через его плечо. Компас действительно вёл себя странно. Стрелка не показывала на север. Она дёргалась, дрожала, вращалась, как будто сошла с ума. Как будто сам север исчез.

— Может, сломался? — спросила я.

Папа покачал головой. Ничего не сказал. Просто убрал часы в карман. Но я видела, как на его лбу появилась новая морщинка. Та самая, которая появлялась, когда он не мог решить сложную задачу на работе. Когда что-то шло не так.

---

Мы шли до самого вечера. Ноги у меня гудели, живот урчал от голода. Солнце уже садилось, когда мы вышли к окраинной улице с гаражами и маленькими магазинчиками. И тут я увидела его.

Хлебный ларёк.

Небольшой, с решёткой на окне. Дверь была приоткрыта. Рядом валялись пустые коробки и упаковки. Видимо, его уже грабили в первые часы паники.

— Там можно переночевать, — сказал папа. — И проверить, есть ли что съестное.

Внутри царил беспорядок. Полки полупустые, батоны зачерствели и покрылись плесенью, пакеты с булками валялись на полу. Но холодильник работал. Гудел тихо, как родной. И морозильный ларь тоже. Папа нашёл в подсобке маленький бензиновый движок. Он тихо подвывал в углу, и от этого звука мне стало немного спокойнее. Как будто мы не одни. Как будто что-то ещё работает в этом мёртвом городе.

— Свет не включаем, — предупредил папа. — Ни в коем случае. Только фонарик.

В подсобке было тесно, но уютно. Пахло мукой и сухим хлебом. Я нашла пачку сухарей, немного помятых, но целых. Пакет чипсов. И бутылку жёлтой газировки. Открыла, глотнула. Холодная, сладкая, шипучая. Пузырьки защекотали в носу, и я чуть не чихнула.

— Лучше бы сок взяла, — вздохнула мама. — Эта гадость желудок испортит.

— Зато сладко, — пробормотала я, отхлёбывая ещё глоток.

Сахар ударил в голову, и на секунду стало почти хорошо. Почти как раньше. Когда мы ездили на пикник и пили газировку из банок. Когда папа смеялся, а мама не смотрела в одну точку пустыми глазами.

Я устроилась на полу, на мешках с мукой. Они пахли хлебом и немножко пылью, но были мягкими. Мама укрыла меня старой курткой, найденной в подсобке. От неё пахло чужим человеком и бензином.

Я закрыла глаза. Попыталась представить, что я дома. В своей кровати. Рядом Бублик. За стеной — голоса родителей. Не испуганные, не напряжённые. Обычные. Родные. Скоро мы вернёмся, и всё будет как раньше.

Но в ушах стоял только гул движка. И тишина мёртвого города за тонкой стеной.

И тут я вспомнила.

Бублик.

Он остался там. Дома. На моей кровати. Один. В тёмной, пустой квартире. Ждёт меня.

А вдруг мы не вернёмся? Вдруг что-то случится, и мы не сможем забрать его? Вдруг он так и будет сидеть там, в темноте, и ждать, и ждать, и ждать, а я никогда не приду?

Я зажмурилась сильнее. Отогнала эту мысль. Нет. Мы вернёмся. Папа обещал. Папа всегда выполняет обещания. Завтра или послезавтра, или через неделю — но мы вернёмся. И Бублик снова будет со мной.

Слёзы всё равно потекли. Горячие. Тихо. Я уткнулась лицом в мешок, чтобы мама с папой не услышали. Плечи тряслись. В горле стоял ком.

— Бублик… — прошептала я в ткань. — Потерпи. Мы скоро вернёмся. Я обещаю.

Я плакала долго. Пока не уснула. И во сне я видела его. Моего плюшевого медведя с потёртым носом. Он сидел на моей кровати и смотрел в темноту.