На третий день она застала нас в машинном отделении.

Мы стояли у панели, делая вид, что обсуждаем схему. Она вошла без стука. Её лицо было бледным, но голос — ровным.

— Кейн, — сказала она. — Альма. Что происходит?

— Чиним корабль, — ответил я.

— Мы уже четвёртый день на этой станции. Каждый раз новая поломка. Это не может быть случайностью.

Я медленно выпрямился. Повернулся к ней.

— Ты хочешь сказать, что я вру?

— Я хочу сказать, что вы что-то скрываете.

Она перевела взгляд на Альму.

— Ты знаешь, что происходит? Ты — мой техник. Ты должна была сказать мне.

Альма посмотрела на меня. Я кивнул.

— Скажи ей, — сказал я.

Сера замерла.

— Что это значит? — спросила она.

Альма сделала шаг вперёд.

— Сера, — сказала она тихо. — Нам нужно поговорить.

— О чём?

— О том, что ты бежишь не туда. О том, что Авдеи рядом. О том, что если ты улетишь сейчас — они тебя поймают. И убьют. Всех нас.

Сера смотрела на неё. Потом перевела взгляд на меня.

— Ты связался с ним, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

— Да, — сказал я.

— Ты предал меня.

— Я спас тебя, — ответил я. — Он идёт за тобой. Он не сделает тебе больно. Ты носишь его дочь. Он будет защищать тебя.

— Ты не знаешь, — сказала она.

— Знаю, — сказал я. — Я даверс. Я знаю своих. Если ты останешься здесь — Авдеи найдут тебя. Если ты улетишь — ты потеряешь себя. Ты уже теряешь себя. Ты не видишь, что происходит. Ты не слышишь. Ты просто бежишь.

Она молчала. Я видел, как она борется с собой. Как её рука сжимается в кулак, потом разжимается.

— Если Авдеи прибудут и поймают тебя, — сказал я, — они убьют всех нас. Тебя. Ребёнка. Альму. Меня. Ты хочешь этого?

— Нет, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым.

— Тогда оставайся. Дай ему шанс. Дай себе шанс.

Она смотрела на меня долго. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я останусь.

Она повернулась и ушла в свою каюту.

Я остался стоять в машинном отделении. Альма — рядом.

— Ты думаешь, она останется? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Но теперь у неё есть выбор.

Я смотрел на закрывшуюся дверь. Она осталась. Пока.

Но я знал — если она попытается сбежать, я остановлю её. Любой ценой.

Потому что если она уйдёт — она погибнет.

И я не мог этого допустить.

От имени Кейна

---

Звонок был сделан. Кайрон знал. Я сделал то, что должен был. А теперь оставалось только ждать.

Сера заперлась в своей каюте и почти не выходила. Я видел её только мельком — когда она проходила в столовую за чаем, когда стояла у иллюминатора и смотрела на звёзды. Она была здесь, но её не было. Она ушла в себя, и я не знал, как вернуть её обратно.

Альма была рядом. Она всегда была рядом — с инструментами, с планшетом, с тихим голосом, который не лез в душу, но заполнял тишину. Она не пыталась говорить о том, что случилось. Она просто была здесь. И этого было достаточно.

---

Первый день.

Мы работали в машинном отделении. Молча. Но молчание было другим — не напряжённым, а привычным. Как будто мы делали это всю жизнь.

Она первая заговорила. О том, как училась чинить двигатели в техническом отсеке Цитадели. О том, как её мама ругалась, когда она приносила домой грязные руки.

— Твоя мама? — спросил я. — Она была Авдеем?

Альма покачала головой.

— Нет. Она была просто человеком. Она не знала, что такое Клосс. Она думала, что я просто... странная.

— Ты не странная.

Она усмехнулась, но в усмешке не было горечи.

— Я знаю. Но тогда я думала, что я сломана.

Я смотрел на неё. На её руки, которые уверенно держали инструмент. На её лицо, на котором не было страха.

— Ты не сломана, — сказал я. — Ты — единственная, кто может починить этот корабль. Ты — та, кто держит нас в воздухе.

Она подняла на меня глаза. В них было удивление.

— Ты правда так думаешь?

— Я не говорю того, чего не думаю, — ответил я.

Она улыбнулась. Робко. И в этой улыбке было что-то, отчего у меня внутри всё дрогнуло.

---

Второй день.

Мы уже не молчали. Она рассказывала о своей жизни на Цитадели.

— Слабым везло меньше, — сказала она. — Нас не просто не уважали. Нас использовали. Старшие срывали на нас злость. Мы прятались на столбах от рифтов. Мы жили в карцере практически постоянно.

Она говорила это спокойно, без слёз. Как о чём-то обыденном. Я слушал. Война научила меня многому. Но карцер Авдеев был для меня загадкой. Я знал пленных Авдеев, которые выходили из изоляции с пустыми глазами, но не сломленными. Я знал, что они не боялись карцера. Я не понимал почему.

— Я не понимаю, — сказал я. — Ваш карцер... он должен быть страшным. Пленные Авдеи выходят оттуда — и они не боятся. Почему?

Она усмехнулась — и этот смех был странным. Невесёлым. Почти пугающим.

— Я там половину обучения в Цитадели провела, — сказала она. — Замечу, лучшее время этого обучения.

Я смотрел на неё, не понимая. Она говорила о карцере как о чём-то обычном. Как о комнате отдыха.

— Первые два-три года тяжело, — продолжала она. — Потом привыкаешь. Куртку под голову положил — и спи себе. Свет засветился — встал, назвался и дальше баиньки.

Она улыбнулась — почти мечтательно.

— А потом ты уже на свет не просыпаешься. Реакция. Спишь себе, даже не помнишь, что на автомате вставал.

Она рассмеялась. Тихо. Беззлобно. Как будто рассказывала забавную историю из детства.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она называла карцер лучшим временем. Она улыбалась, рассказывая о том, как её ломали. И я понял, что страх, который я чувствовал в ней с самого начала, был не страхом передо мной. Он был страхом перед всем миром. Перед тем, что она пережила. Перед тем, что она до сих пор носила в себе.

— Я не боюсь, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — Я сбежала, когда узнала, что меня списали. А это хуже даже тренировок.

— А что на тренировках? — спросил я.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнула тень улыбки.

— А ты выползал когда-нибудь из спортивного зала с перебитыми рёбрами? — спросила она. — А у нас это нормально.

Она говорила это спокойно. Без слёз. Без жалобы. Как о чём-то само собой разумеющемся.

— Я выжила, — сказала она. — Но цена была высока. Я до сих пор боюсь. Всего. Каждого звука. Каждого резкого движения. Каждого, кто смотрит на меня слишком долго.

— Ты не слабая, — сказал я.

Она подняла на меня глаза. В них было удивление. И недоверие.

— Ты просто другая, — сказал я. — Ты прошла через это и осталась собой. Это не слабость. Это сила.

Она смотрела на меня долго. Потом улыбнулась. Впервые по-настоящему. Тихо, робко, но искренне.

— Спасибо, — сказала она.

Я ничего не ответил. Просто кивнул.

---

Третий день.

Мы уже не могли молчать. Она рассказывала забавные случаи из детства — как пыталась чинить тостер, а он взорвался. Как её мама ругалась, но смеялась. Как она впервые увидела настоящий звёздолёт.

Я смеялся. Она смеялась вместе со мной.

Я заметил, что мне нравится смотреть на неё. На то, как она сосредоточенно хмурится, когда что-то не получается. На то, как она улыбается, когда я говорю что-то смешное. На то, как она вздрагивает, когда я вдруг оказываюсь слишком близко.

Я начал ловить себя на том, что мне нравится проводить с ней время. Что я жду, когда она заговорит. Что я замечаю её движения, её голос, её запах.

Я не понимал, что со мной происходит. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Но я не хотел, чтобы это заканчивалось.

---

Четвёртый день.

Мы сидели в машинном отделении, чернили движок, меняли переключатели. Она рассказывала какую-то историю — я уже не помню какую.

Она улыбнулась — просто так, без причины. И в этот момент я понял, что хочу поцеловать её.