— Волнуешься? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Волнуюсь, — призналась я. — Но это нормально. Торин говорит, страх — это инстинкт. Главное — не дать ему парализовать.

— Торин много чего говорит, — усмехнулась она. — Но в этот раз он прав.

— Ты сама-то как? — спросила я.

Она помолчала. Её золотистые глаза, обычно такие уверенные, на секунду стали далёкими.

— Тоже волнуюсь. Там, — она кивнула в сторону шлюза, — не симуляция. Там настоящие враги. Настоящая кровь. Я думала об этом всю ночь. Смотрела в потолок и представляла, как оно будет.

— И как?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Но я рада, что иду с вами. С тобой. Если бы мне сказали год назад, что я полечу в настоящий бой и буду спокойна — я бы не поверила.

— Ты спокойна?

— Почти. — Она чуть улыбнулась. — Потому что знаю: если что-то пойдёт не так, ты прикроешь. И Грон. И Торин. Мы — команда.

Я ничего не ответила. Но её слова отозвались внутри теплом. Мы действительно стали командой. Не просто отрядом, собранным по приказу. Семьёй.

Станция встретила нас темнотой и запахом гнили. Аварийное освещение едва теплилось, и в его тусклом свете коридоры казались бесконечными лабиринтами. Мы двигались бесшумно, прижимаясь к стенам. Кира шла первой, сканируя пространство своим обострённым зрением. Я — сразу за ней, готовая прикрыть. Торин и Мира держали фланги. Грон замыкал строй, его тяжёлые шаги были единственным звуком в этой гробовой тишине.

Первый контакт произошёл на третьем уровне.

Двое крильтов вышли из бокового коридора прямо на нас. Я даже не успела подумать — тело среагировало само. Резкий выпад, удар прикладом в висок первому, подсечка второму. Торин добил упавшего. Чисто. Быстро. Без единого выстрела.

— Чисто, — прошептала Кира.

Мы двинулись дальше.

На пятом уровне нас ждала засада. Пираты перекрыли главный коридор баррикадой и открыли огонь, как только мы появились в поле зрения. Заряды бластеров ударили в стены, в потолок, в пол. Я выставила щит — тот самый, который училась ставить два года, — и он выдержал. Энергетические болты расплескались о золотистую преграду, рассыпаясь искрами.

— Грон, подави их! — скомандовал Торин.

Грон вышел из-за щита и открыл огонь из тяжёлого бластера. Его выстрелы были точными и сокрушительными. Баррикада разлетелась в щепки. Пираты, оставшиеся без прикрытия, запаниковали. Мира и Кира зашли с флангов, взяли их в кольцо. Через минуту всё было кончено.

— Четверо убиты, двое ранены, — доложил Зейн, сверяясь с планшетом. — Остальные отступили на нижние уровни.

— Продолжаем зачистку, — приказал Торин.

Мы шли по станции, оставляя за собой тишину. К концу рейда на нашем счету было двенадцать обезвреженных пиратов. Никто из нас не пострадал.

Когда мы вернулись на корабль, меня трясло. Не от страха — от адреналина. От осознания того, что мы только что сделали. Это был не симулятор. Не учебный бой. Настоящие враги. Настоящая кровь. Настоящая победа.

Все молчали. Каждый переваривал случившееся по-своему. Грон сидел на ящике и методично чистил бластер, хотя тот не нуждался в чистке. Кира смотрела в иллюминатор на удаляющуюся станцию. Зейн что-то записывал в планшет — наверное, составлял отчёт.

Мира подошла и села рядом со мной. Мы долго сидели так, не говоря ни слова. Она просто была рядом — и этого было достаточно.

— Мы справились, — тихо сказала она наконец.

— Справились.

— Ты хорошо держала щит. Если бы не ты, Грона могли ранить.

— Если бы не Грон, меня могли ранить. Это командная работа.

Она кивнула.

— Знаешь, о чём я думала, когда всё закончилось?

— О чём?

— О том, что я больше не боюсь. Не так, как раньше. Раньше я боялась за себя. Что меня убьют. Что я не справлюсь. А теперь... — она запнулась. — Теперь я боялась за вас. За тебя. За Грона. За Торина. Это странно?

— Нет, — ответила я. — Это значит, что мы — команда.

Она улыбнулась — впервые за этот день по-настоящему. И я улыбнулась в ответ.

---

Вейл вызвал меня к себе на следующий день.

Его кабинет был таким же, как всегда: аскетичным, холодным, с голыми металлическими стенами и единственным голографическим экраном. Он сидел за столом, просматривая отчёт о рейде. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я уже научилась читать. Не холод. Не презрение. Оценка.

— Ты справилась, — произнёс он.

— Да, Наставник.

— Твой командир дал тебе положительную характеристику. Отметил твою способность работать в команде и держать щит под огнём.

Я молчала. Не знала, что на это ответить.

— Но ты всё ещё слишком полагаешься на грубую силу, — продолжил он. — Тонкие техники тебе не даются. Илана докладывает, что ты можешь поставить щит, но не можешь контролировать его форму. Пси-воздействие тебе почти недоступно. Ты действуешь как молот, но не как скальпель.

— Я работаю над этим.

— Работай усерднее. — Он встал и подошёл ко мне. — Ты сильна, Айва. Очень сильна. Но сила без контроля — это слабость. Запомни это.

— Запомню, Наставник.

Он кивнул и отпустил меня. Я вышла из кабинета и направилась в свою каюту.

По пути я остановилась у панорамного иллюминатора в общем коридоре. За стеклом сияли звёзды — холодные, равнодушные, вечные. Я прижалась лбом к прозрачной переборке и закрыла глаза.

Сегодня мы впервые сражались по-настоящему. И никто не погиб. Это была победа — настоящая, не учебная. Но я знала: будут и другие бои. И не все из них закончатся так же.

Я думала о своей команде. О Торине, который гонял нас до седьмого пота, но никогда не требовал того, чего не мог сделать сам. О Мире, которая стала мне ближе, чем кто-либо в этой Цитадели. О Гроне, который никогда не смотрел на меня с опаской из-за моего Клосса. О Кире, которая видела то, чего не видел никто. О Зейне, который молчал, но всегда знал, что сказать.

Моя команда. Мой отряд. Моя стая.

Я не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время я чувствовала, что я не одна.

А потом мысли ушли дальше — туда, куда я старалась их не пускать. Через миллионы световых лет, к голубой точке на краю галактики. К планете, которой больше нет. К городу, заросшему лесом. К дому с пустыми глазницами окон.

И к нему.

Бублик сидел там, на моей кровати, в пыльной темноте, и ждал. Уже четвёртый год. Я не знала, видит ли он что-нибудь своими стеклянными глазами. Слышит ли, как ветер гуляет по пустым комнатам. Чувствует ли, как оседает пыль на его вытертой шерсти. Но я знала одно: он всё ещё там. Сидит. Ждёт.

Я думала о родителях — и это причиняло боль. Острую, режущую, от которой перехватывало дыхание. Я запретила себе думать о них слишком часто. Это была роскошь, которую я не могла себе позволить. Память о маме и папе была раной, которая никогда не заживёт, — и я научилась обходить её стороной, как обходят яму с острыми кольями. Не смотреть. Не касаться. Не вспоминать.