П. Р.: Во многих ваших романах и рассказах за очевидными составляющими истории словно бы присутствует некая контекстуализированная реальность, которую читатель может собрать воедино, пусть даже это не под силу персонажам или повествователю. Читатель словно бы способен постичь мировую систему, служащую основанием данного текста, хотя главные герои, возможно, не в состоянии её постичь. Тут мне первым делом приходит в голову «Книга Нового Солнца»: Севериан там явно не понимает, к чему ведут иерограмматы, однако читатель, внимательно читая и перечитывая текст, вполне может во всём разобраться. Не кажется ли вам, что, позволяя читателю разбираться в происходящем на более высоком уровне, чем персонажам, вы подрываете, предаёте собственную приверженность субъективности восприятия?

Дж. В.: Нет. По-моему, я объясняю читателю, что именно так устроена жизнь, что, как следует обдумывая происходящее, мы смогли бы заглядывать в неё гораздо глубже, чем сейчас. Смогли бы гораздо лучше постичь, как вы выражаетесь, «контекстуализированную реальность» нашего собственного бытия, нашего с вами общества. Увы, мы не приглядываемся к тому, что принимаем как данность, и в результате обыкновенно весьма поверхностно анализируем факты. Мне думается, лучший способ внушить людям желание поглубже заглянуть в самих себя – это показать им некую другую реальность, другую систему, другую жизнь… тогда-то они хоть в некоторой степени и приглядятся к собственной.

П. Р.: Ещё одна постоянная тема, интересующая меня в вашем творчестве, это богоподобные существа либо силы, манипулирующие отдельными людьми. Чем порождена эта концепция?

Дж. В.: Наверное, идеей о том, что в действительности всеми нами манипулируют – ведь так оно и есть. Некоторые из нас готовы признать богоподобной силой, распоряжающейся нашими жизнями, Господа. Теми же, кто не признаёт его таковой, а особенно вообще не желающими признавать ничего подобного, манипулирует не только Господь, но и целый сонм второстепенных сил – политических, экономических и так далее. Мы склонны думать, будто обладаем свободой воли и тому подобным, но в массе весьма, весьма предсказуемы. Разница между потоком машин на шоссе и текущей по трубе жидкостью крайне невелика. То и другое ведёт себя практически одинаково.

П. Р.: По-вашему, предсказуемость – основа для эксплуатации?

Дж. В.: Да, разумеется. Часть основы.

П. Р.: Отчего же вы так интересуетесь манипулированием?

Дж. В.: Оттого, что вынужден, как и все мы, жить в этом мире. Если уж пишешь художественную прозу и хочешь написать что-либо стоящее, а не пичкать читателя выдумками об исполнении желаний (с последним большинство, вот честное слово, вполне способно справиться самостоятельно), старайся рассказать об узнанном или о том, что полагаешь узнанным, другим: пусть чтение сделает их мудрее, разумнее прежнего! «Мудрее» – одно из тех эмоционально заряженных слов, за которые людей яростно критикуют, однако мудрость действительно существует и, в некоторой степени, достижима, хотя овладеть ею в полной мере никому из нас не дано.

П. Р.: Каковы основные творческие задачи, которые вы ставите перед собой, задумывая произведение и стараясь вложить в него эти мысли?

Дж. В.: По-моему, суть прежде всего в том, чтоб писать хорошим, гладким, насыщенным, визуальным слогом. Впрочем, «визуальным» – слово неподходящее… «Чувственным»? Тоже не то: слишком много ненужных ассоциаций, поскольку в него слишком часто вкладывают сексуальный подтекст. Читатель должен увидеть ваш мир, почувствовать, что понимает его обитателей, услышать определённые звуки, почуять определённые запахи, оценить на ощупь дорогую кожаную обивку кресла или дерюжное облачение героини-калеки, о которой я писал не так уж давно…

П. Р.: Вы о миростроительстве?

Дж. В.: Если угодно, да, о миростроительстве, но миростроительство слишком просто спутать с созиданием планет – то есть с вопросом, какой станет планета. Пригодна ли она для жизни, если её притяжение на десять процентов сильнее нашего? Как на сей мир повлияет оледенение? И так далее и так далее в том же духе. Область, конечно, весьма интересная, но в действительности совершенно другая. С этим необходимо досконально разобраться, если пишешь об иных, не наших мирах, но самое ужасное в том, что мы зачастую допускаем грубейшие ошибки, принимаясь писать о мире, в котором живём. Встречаются даже люди, не сознающие, что продолжительность светового дня – нашего, земного светового дня – равна двенадцати часам далеко не всегда. То есть, если живёшь на экваторе, всё в порядке, поскольку там световой день продолжается примерно по двенадцать часов круглый год. Однако, чем выше поднимаешься к полярным широтам, тем менее это верно: на севере Аляски солнце вообще не восходит зимой и не заходит летом.

П. Р.: Полагаю, ещё одна из основных забот – описание характеров?

Дж. В.: Характеры – один из краеугольных камней, без них никуда. Описывать их несложно, что я и объяснил в «Кратком до неприличия руководстве по сотворению запоминающихся образов от добродушного, лысеющего дядюшки Джина», однако ими зачастую пренебрегают вообще. Между тем, если работа делается легко, это ещё не значит, что она сделает себя сама. Характерами нужно заниматься особо. А не займёшься – упустишь значительную часть истории, которую собираешься рассказать. В синопсисах рассказов описания характеров принято опускать, отчего чтение синопсиса, краткого изложения, приносит куда меньше удовольствия, чем чтение собственно произведения. Характеры – значительная часть любой работы, поскольку речь тут не только о человеческих характерах, но и о характерах животных, домов, ландшафта и всего прочего.

К примеру, я могу написать рассказ, в первой части которого герои управляют одним космическим кораблем, а во второй части – другим. Оба космических корабля окажутся совершенно разными. А если представить себе матросов, вернувшихся из плавания, получивших расчёт, уволившихся с одного корабля и нанявшихся на другой, эти корабли тоже окажутся разными. Другой капитан, и корабль совсем другой. Этот корабль слушается руля хорошо, а тот – не особенно… Я из подобных вещей выколачиваю всё, что могу, всё досуха выжать стараюсь, поскольку считаю их весьма важными и ищу, ищу новые способы описать их индивидуальность. Корабль, в подлинном смысле этого слова – предмет неживой, неспособный разговаривать с персонажами, однако же наделён собственным характером. А Одиссей, переплывая с острова на остров, обнаруживает, что каждый из них изрядно отличается от прочих.

П. Р.: Да, в том и беда львиной доли научной фантастики. Стандартные миры, совершенно одинаковые, куда бы герой ни отправился.

Дж. В.: Вот именно! Чем мне всерьёз досаждает наша научная фантастика – и сам я в сём смысле, вполне вероятно, тоже не без греха, – так это мирами, где по всему свету всё одинаково. Куда в этих мирах ни пойди, куда ни взгляни, везде обнаружишь одних и тех же людей, живущих в обществах одного и того же типа, имеющих дело с одной и той же флорой и фауной, и даже с погодой, но это же так далеко от достоверности!

П. Р.: Что вы превосходно демонстрируете, например, в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Хотелось бы надеяться.

П. Р.: Как вы думаете, вот эта скрупулёзная работа над характерами и над стилем вообще и есть причина тому, что вас называют «писателем для писателей»? Считаете ли вы себя таковым? Если да, до какой степени?