Поначалу разношерстное сборище из мальчишек да стариков изрядно развеселило жителей Бланко. Еще громче они смеялись, когда я начал вербовать в отряд женщин. Однако стоило мне отдать отряду приказ не стрелять в потешавшуюся над ними толпу, если зубоскалы не станут затевать с ними драк, толпа вмиг унялась, и я сумел взять заводил под арест. В стенки сухой клоаки, о которой рассказывал Инклито (определенно, она гораздо уютнее той, расчищенной мной по просьбе Соседей), мы вбили клинья, а к клиньям приковали цепями арестованных. Сейчас там, в компании еще нескольких человек, сидит на цепи и Уголо.

В Круговороте Длинного Солнца штурмовики-био звались ополченцами либо вспомогательными частями, поскольку изначально вооруженные силы состояли только из солдат. Солдаты являли собою армию – иными словами, военную мощь города. Вооруженные био, завербованные им в помощь, для подкрепления, считались силами вспомогательными (к каковым в Вироне относилась и моя стража), в совокупности назывались ордой, а взятые вместе, армия и орда составляли войско.

Со временем значение орд возросло даже там, на родине, поскольку армии, постоянно несшие потери, изрядно уменьшились в числе. Здесь же орда – к примеру, орда Инклито – единственная военная сила, а значит, моих женщин, стариков и мальчишек вполне можно считать «вспомогательными».

Так я их и назвал.

Вскоре выяснилось, что какого-либо прока следует ожидать только от самых больших, сильных мальчишек: тем, что поменьше, не управиться с пулевым ружьем, даже заряженным только одним-двумя патронами. Таким же образом, из женщин для сражений с дюко Ригольо лучше всего подходили самые рослые, крепкие, да юные девушки из бедных семейств, привычные к тяжелой работе.

Неужто мне предстоит провести вечер в уединении? Надеюсь, да. Поселение шумно празднует, и отнюдь не без повода, а значит, произносить речи (особенно мне) нынче не время. Не время… вот и славно: возможно, успею кое-что написать.

Боюсь, держа речь перед этими жителями Бланко, я говорил бы в основном о Чаку с Терасом, погибших в клоаке, в бою с тем белым червем, однако после того, как все мы проснулись, вновь оказавшихся живыми, бродивших среди нас в оцепенении, лишившихся дара речи. Кому по силам проникнуть в помыслы Иносущего, кому по силам постичь все его пути? Наши богатства для него – отбросы, наши боги – игрушки…

Поселенцы палят в небеса фейерверками, а некоторые из моих штурмовиков, как о сем ни прискорбно рассказывать, даже стреляют вверх из пулевых ружей. Нет, Ореву в небе над Бланко нынче не место, и кажется, он понимает это куда лучше, чем я.

Весь шум этот из-за того, что с затенью в поселение прибыл гонец из Ольмо, жутко уставший, на запаленном коне. До сих пор невольно гадаю, удастся ли кому-либо из них двоих хоть малость передохнуть. Наверное, да: утомились оба так, что заснут под любой шум. Новости – новости вправду чудесные – состоят в том, что дюко ополчился на Ольмо, и Ольмо в минуту крайней нужды взывает к нам. Нам предлагают союз: ольмовцы готовы биться с Сольдо и дюко Ригольо, и, правду сказать, иного выхода у них нет, поскольку дюко Ригольо взял Ольмо в осаду. Взамен они просят лишь об одном – о позволении сохранить независимость, и молят Бланко о помощи.

Сомнений не остается: Эко взят в плен либо погиб, а письму, которое он вез, поверили. Ах, как мне хотелось бы, чтоб Фава осталась жива! В таком случае я отправил бы ее в Сольдо, поручив устроить ему побег… Ну, ничего. Ничего. Если будет на то воля Иносущего, Эко (пусть даже в неволе) останется цел и невредим до самого завершения нашей мелкой дурацкой войны.

Вот кончится все это, тогда мы его и освободим. А Мора? Что сталось с нею? Тоже погибла или захвачена в плен? Скорее всего, да.

Однако я собирался писать о Чаку с Терасом – о нашей радости, когда мы, проснувшись в снегах, увидели их, с молитвами погребенных на Зеленом, а после проснувшихся вместе с нами, но, как затем обнаружилось, лишившихся дара речи и даже не понимавших слов, обращенных к ним… Да, так оно и вышло, вот только я никак не могу забыть несчастной Фавы. Утратившая все сходство с человеком, она обернулась ингумой – не более чем мертвой ингумой, напудренной, нарумяненной, наряженной в цветастое детское платьице и парик. Поспешив поскорее прикрыть ее, я потребовал у наемников, не позволивших нам развести костер, кирку с лопатой. Дюжина сильных, здоровых парней охотно, с радостью помогли бы мне, но я отослал их прочь и собственными руками предал Фаву земле возле гребня холма, а после накрыл плоским камнем, на котором, не зная, как еще отметить могилу, выцарапал ее имя и символ сложения.

Итак, Фава, распрекрасно чувствовавшая себя на Зеленом, здесь, на Синем, оказалась мертва, а Чаку с Терасом, погибшие на Зеленом, вновь с нами, живы-живехоньки, если, конечно, не пали в одном из сражений под началом Инклито…

– Человек… идти, – пробормотал Орев над ухом.

Пришлось прерваться, открыть дверь, выглянуть наружу, но за порогом не оказалось никого. Тогда я спросил Орева, кто к нам пожаловал – хороший человек или как, но Орев только защелкал клювом да захлопал крыльями. Обычно это означает тревогу, однако он не раз проделывал то и другое до того, как объявил о приходе гостя: пальба, фейерверки – как тут ему не встревожиться?

Здесь – или хотя бы где-нибудь – нужно отметить, что, услышав позади, в туннеле сточной клоаки, голоса наемников, мы с Фавой и Валико остановились. Орев, благослови его Мольпа, задерживаться не стал, а полетел назад разобраться, что там за шум.

С полдюжины бойцов, к немалому моему смущению, распростерлись передо мною ниц. Для начала я объявил, что не стану разговаривать с ними, пока они не свяжут Сфидо и не отдадут мне его иглострел, и наемники тут же повиновались.

– Мы ту плиту подняли, – объяснил мне Купус, – а под ней ничего. Провал. Спрыгнули вниз по одному, глядим – мы в Сольдо, посреди улицы… и темнотища вокруг…

Я кивнул.

Фава (тут я имею в виду девочку человеческой крови, которую называл Фавой) расхохоталась ему в лицо.

– А что я говорила? Инканто ведь вправду стрего! Лучший из всех, каких мы с вами видели!

– Сроду не верил этому жулью, – пробормотал Купус. – Обычно им только вы, бабье племя, и верите. Теперь выходит, что вы, бабы, правы, а я, Купус, опростоволосился.

Обнажив меч, он ухватил его за клинок и поднял острием книзу.

– Я и те, кто идет за мной, пойдем за тобой, раджан, куда бы ты нас ни повел, трудясь и воюя за тебя, храня тебе верность, пока жив последний из наших сорвиголов. Плата, кроме твоего доброго расположения, нам не нужна.

Я спросил, надолго ли они готовы связать себя этаким словом, и Купус, не говоря уж о еще нескольких дюжинах человек, ответили:

– Навсегда.

Наверное, отвечавших оказалось бы еще больше, однако те, кто стоял на узкой дорожке позади прочих, попросту нас не слышали.

– Готовы ли вы служить мне и по возвращении на Синий? – спросил я Купуса и лейтенанта Цептера, выглядывавшего из-за его плеча.

– Где угодно, – хором ответили оба.

– Во всех трех круговоротах и за их пределами, – добавил Цептер.

Подобной фразы я раньше не слышал. Возможно, ты, читающий все это в будущем, назовешь меня глупцом, но сам я явственно вижу, чувствую во всем случившемся руку Иносущего.

Минула полночь, а стало быть, сейчас уже новый день.

Прибывший к нам гость оказался капитаном Сфидо. Проговорили мы с ним больше часа и разговорами ухитрились разбудить жену хозяина, благоразумно оставившую празднования и улегшуюся в постель. Поднявшись, хозяйка подыскала для него кровать и согрела ему миску фасолевой похлебки. Поначалу Сфидо отнекивался: устал-де настолько, что не до еды, однако явно изрядно проголодался, так как с миской покончил довольно быстро, макая в похлебку мягкий белый хлеб, столь высоко ценимый в этих краях, и уплетая его с аппетитом приблудного пса.