От Инклито в тыл прибывают раненые – сотнями, а ведь раньше дело обходилось дюжиной-другой. Тех, кто не в силах идти, везут: два мула по бокам, посередине носилки. Вид множества раненых действует на наших штурмовиков, особенно на женщин, скверней некуда. Вон, вглядываются в лица, ищут мужей, братьев, многие плачут, пусть даже не находя ни тех ни других…

Отряд легкораненых, способных идти самостоятельно, привел под конвоем восьмерых пленных сольдовцев. Руки им связали за спинами так туго, что кожа посинела, словно плоть умершего. Я, приказав развязать их, отыскал для них немного пареного ячменя и даже толику вина, хотя мы сами уже готовы пустить под нож кабанов Аттено. Они рассказали мне, как разграбили, а после сожгли Ольмо. Жгли, говорят, по приказанию дюко. Все до одного уверены в победе и в скором – спустя день-другой – освобождении. По-моему, победа окажется вовсе не той, на какую они рассчитывают, однако… эх, мне бы их уверенность в собственной правоте!

Еще к нам наконец привезли последнее из тяжелых орудий. Пушку мы только что спрятали в стогу сена и теперь жарим приволокших ее волов. Вокруг только и разговоров о том, как они хороши, как вкусны; меня наперебой уговаривают съесть хоть ломтик, но я-то знаю: необычайный вкус жареным волам придает исключительно голод, а я слишком взвинчен, чтоб тешить брюхо. Сколько времени я уже не спал более часа кряду? Кажется, дня три? Нет, пока на ногах и движешься, все в порядке, а вот сейчас, усевшись писать, ничего не могу поделать – зеваю, и все тут.

Чудесные новости! Снег пошел!

Стоило мне прилечь – всего на минутку-другую, как самому себе обещал, – и проспал я чуть ли не все утро, а к тому времени, как поднялся, снег укрыл землю на добрых два пальца. Сейчас, должно быть, уже и четыре, а то и пять пальцев нападало.

Пока я спал, Сфидо с Римандо творили сущие чудеса. Стены завершены, а наши бойцы сооружают себе хижины из оставшихся мешков с землей и всего прочего, что подвернется под руку.

Но самое лучшее – это, конечно, снег, вот только натяжные канаты из-за него ослабли. Пришлось послать несколько человек понадежнее, велев проверить их и, если что, натянуть заново. Фейерверки, чтобы не отсырели, хранятся в теплице возле этого домика; теперь главное дело – успеть вовремя вынести их и разместить на позиции, иначе дела наши плохи.

Старуха, живущая здесь, принесла мне яблоко и кружку сладкого сидра. По ее словам, в доме, кроме яблок и сидра, не осталось ничего съестного: и кур, и гусей, и уток забрали наши штурмовики. Муж ее умер, а сыновья в холмах, с Инклито. Меня она жалеет, но мне ее жаль куда больше. Велел Ушите приготовить к вечеру ужин как можно лучше и твердо намерен поделиться им с хозяйкой дома.

Сейчас к нам подтягиваются те, кому посчастливилось избежать ранений. Побросавших по пути пулевые ружья так много, что мне пришлось отправить отряд к холмам, вдоль дороги, дабы спасти хоть часть. Ближе к вечеру я собрал человек двадцать из этих, побитых, и говорил с ними почти целый час, а под конец предложил добровольцам встать на защиту поселения вместе с нами. Руки не поднял никто. Уверен, будь на моем месте Инклито, половина поклялась бы биться с врагом до последней капли крови, но я ораторствовать, увы, не обучен.

Весьма интересно, отойдя от наших позиций на несколько чейнов вдоль заснеженной дороги, возвращаться назад, глядя на них с точки зрения наступающего врага. Наши стены выглядят не слишком внушительно, а рвы перед ними, заполненные доверху снегом, практически незаметны. Штурмовикам я, словно зная все наперед, объявил, что враг подойдет завтра после полудня.

– Еще денек, – сказал, – и все будет кончено.

Ну да… в конце концов, продержаться еще денек – оно всегда, в любом деле дорого стоит.

Старуха-хозяйка наотрез отказалась со мною ужинать, поклявшись, будто только что поела. В ее костлявом, морщинистом лице чувствуется нечто знакомое. Какое-то время я убеждал себя, что видел ее, гостя у Куджино, однако, заметив его среди пополнения, приведенного Колбакко с юга, подошел, описал хозяйку со всей скрупулезностью, но Куджино ее не узнал. Из оружия при нем оказался только тот самый топор, однако я раздобыл для него пулевое ружье. Увидев мой посох, он очень обрадовался и удивился, как это я до сих пор его не потерял.

Вскоре после рассвета наши позиции правильным строем, дисциплинированно, отступая в полном порядке, миновали бойцы Инклито, оставшиеся в строю. Возможности сосчитать их мне не представилось, но на глаз – человек от пятидесяти до ста. Подобное подкрепление нам бы очень не помешало, однако возглавлявший их офицер получил приказ следовать в Бланко, а мое старшинство признавать отказался. (Согласен, власти у меня и вправду – всего ничего.) Инклито, по его словам, остался с тыловым охранением. На вопрос, много ли у Инклито бойцов, он ответил: три сотни, однако солгал – я это понял сразу, и для него сие отнюдь не осталось тайной.

Инклито здесь! Отступал с боем во главе своих кавалеристов. Видел я среди них и его кучера, и Перито, одного из других его батраков. Спросил насчет людей Купуса – они подойдут к нам не более чем через час.

Все кончено! Кончено!

Думаю, времени уже за полночь, однако уснуть не могу. Стоило мне написать о Перито, с севера подошла лодка с дозорной. Рассудив, что ждать осталось недолго, я приготовился встретить врага где-нибудь через час.

Час миновал, и Орев, высланный мной на разведку, вернулся так быстро, что я понял: враг вот-вот покажется на глаза.

Прежде чем продолжать, расскажу тебе, читающему мою повесть, кто бы ты ни был, еще вот о чем. Ожидая врага, мы загодя разместили вдоль дороги небольшие – чаще всего из трех мальчишек под началом взрослого – отряды бойцов с приказом открывать огонь, как только увидят первых из наступающих сольдовцев, и сразу же возвращаться в наши ряды. По-видимому, большая часть их задержалась в засадах дольше, чем следовало: разрозненная, редкая стрельба на севере началась еще до того, как я отправил в разведку Орева.

Далее следует рассказать и кое о чем еще, хотя это, вполне возможно, не имеет ровным счетом никакого значения. В прибывшем к нам отряде «фейерверкеров» оказался молодой человек, разительно напомнивший мне Копыто со Шкурой. Разумеется, я, вызвав к себе их капрала, спросил, кто он таков.

– Не могу знать, сударь… мастер Инканто. Вижу: бродит без дела. Спросил, из какого он взвода, а он ответить не смог, вот я и нашел для него работу.

– И, вне всяких сомнений, правильно сделал. Как его зовут?

Капрал (по младости лет не взятый даже в штурмовики к Инклито) рассеянно ущипнул прыщик на подбородке.

– Не знаю, сударь. Он-то назвался, но я… это… не запомнил.

– Будь добр, выясни и приведи его ко мне, как только у тебя выдастся время, а на позициях можно будет обойтись без него. Мне хотелось бы с ним побеседовать.

Капрал ответил «так точно», отсалютовал и направился прочь, однако, сделав лишь шаг-другой, повернул обратно.

– Куойо, сударь! Знал же, что вспомню!..

Однако Куойо с капралом, вопреки моей просьбе, не явились ко мне до сих пор. Возможно, оба погибли, хотя это, смею надеяться, не так. Не явились сегодня – возможно, явятся завтра. Не сомневаюсь, устали они не меньше, чем я.

Завтра – видимо, ближе к ночи – я опишу сражение во всех подробностях, посвятив сему целый вечер. К вечеру я наверняка успею и отдохнуть, и получить донесения от всех остальных, а значит, сумею рассказать обо всем вразумительно.

Снова атака, однако мы ее отбили.

И Взморник снова поет. Слышу ее, несмотря на закрытые окна, и ставни, и треск огня. Слышу и чувствую, что должен отправиться к ней, да вот беда – не могу.

Зверски уставший ко вчерашнему вечеру, я искренне верил, что нынче вернусь в уютную спаленку того же крестьянского дома и усядусь за крохотный стол из сосновых досок писать, пока Сфидо похрапывает на тюфяке. В действительности я (что следовало бы предвидеть заранее) снова среди бесплодных, укрытых снегом холмов, охочусь на остатки орды дюко – разбитой, сломленной, и – кто б сомневался! – после решающего сражения с нами расшибшейся в мелкие брызги, словно волна, о невеликий, но твердый утес Новелла-Читты. Впрочем, об этом – после, в свое время.