– Сорок пять дней… а если управитесь быстрее, за каждый сэкономленный день город согласен выплатить по шесть карточек премиальных. Ручаюсь словом.

Ласточка непроизвольно облизнул губы.

– Шелк победить! – каркнул Орев, восседая поверх занавеси, приспособленной им под насест.

В караулку ей выпало войти последней. Переступая через ногу мертвого, майтера Мята лишь чудом одолела охватившую ее дрожь.

«Через ногу Гиракса, – твердо напомнила она самой себе. – Нога Гиракса – всего-навсего нога, а вовсе не предмет почитания».

Гиракс… практически омофон Иеракса, расхожее имя для мальчишек, чьи матери умирают при родах…

«Ну а теперь, – подумалось майтере Мяте, – Иеракс явился и за самим Гираксом».

– Эти… эти… э-э…

На сем Ремора умолк, не успев начать.

– Солдаты, – вздохнул Паук, опускаясь на табурет. – Солдаты их кончили.

Задрав рубашку, он сунул иглострел за брючный пояс, оправил подол и вытер ладони о бедра.

– Видал, патера, как аккуратно? Точно по центру туловища, всех троих. Армейская выучка.

– Я одного не пойму: отчего тело Гиракса не послужило Краксу предупреждением? – рискнула полюбопытствовать майтера Мята, не сводя с трупа Кракса глаз. – Он ведь должен, непременно должен был заметить убитого издали, как и мы.

– Вот-вот, – закивал Паук, – заметил, и потому рассудил, что засады бояться не стоит. Решил: кабы его внутри ждали, так труп убрали бы с глаз, а у него ж еще пулевое ружье при себе, верно? Мне б на его месте тоже обязательно захотелось проверить, что там еще интересного, кроме торчащей из-за порога ноги. Потому-то он осторожненько внутрь и пошел – оглядеться, смекаешь? Я сделал бы в точности так же, а Кракс не глупее меня. Вошел, опустил ружье, поставил его в уголок, взял бутылку с водой. Тут-то его и кончили. Со спины пристрелили, из дальнего угла. Вишь, где лежит? Пил и за дверью приглядывал. Закрыть ее, не убрав Гиракса, не вышло бы, а убрать его он еще не успел, но за дверью следил, а что солдат здесь караулит, не знал, и схлопотал пулю в спину.

– Можно мне тоже сесть? – осведомилась майтера Мята, отыскав еще один табурет. – И Его Высокопреосвященству тоже.

– Ясное дело.

– Мы… э-э… где же оружие? Надо бы вооружиться, – пробормотал Ремора, оглядываясь по сторонам. – Пулевыми ружьями, э? Ружья против солдат и… мм… хемов. Особ химических, э? И тех и других. Где же ружья… мм… почивших?

– Не ищи: не найдешь, – сообщил ему Паук. – Ружья были у всех. И у Кракса, и у Гиракса, и у Аплодонта. Если из пулевого ружья солдата уложить можно, думаешь, солдаты оставят их валяться где попало?

– Мне крайне жаль, – сказала майтера Мята. – Пойми, искренне жаль. Сочувствую твоему горю… и не из вежливости, в самом деле.

– Да верю я. Верю.

– Но, как бы там ни было, выигрыш в споре за мной. Ты поручился словом честно ответить на три вопроса. Предпочтешь подождать – я пойму, потерплю, но, может статься, времени у нас не так уж много.

– То есть у меня? – поправил ее Паук. – Ты ж обо мне, верно? Ну, стало быть, так и скажи.

Майтера Мята отрицательно покачала головой.

– Нет, не об одном тебе, поскольку не до конца разобралась в сложившемся положении, но, выслушав твои ответы, возможно, смогу оценить его в полной мере. Первый вопрос таков. Пулевыми ружьями располагает отнюдь не только армия. Ружья имеются и у всех бойцов Бизона, и у многих других. Однако ты абсолютно уверен, что Пака убит не одним из людей Бизона. Отчего?

– Он ведь уже объяснил, э? – вставил Ремора. – Дело… э-э… в меткости. В точности выстрелов.

– Ага, так и есть. А еще мы их видели, и мои парни стреляли по ним. Вот вы, под замком сидя, стрельбу слышали, так? Стало быть, их перестрелку и слышали. Солдат было двое, от силы трое. По-моему, знали б они, что нас всего пятеро, а я без ружья, перестреляли бы всех сразу, да только откуда им знать: вдруг нас здесь пара дюжин? Куда надежнее сделать ноги и остудить наших по одному. Не сообразил я вовремя, что надо всем вместе держаться, – вздохнув, повинился Паук.

Майтера Мята, сцепив пальцы на коленях, ненадолго задумалась.

– Благодарю тебя. Если они шли выручать нас с Его Высокопреосвященством, нам, имейся у нас пулевые ружья, стрелять по ним было бы ни к чему. Нет, Паук, это не вопрос. Всего-навсего замечание.

– Вопрос, замечание – все едино, мысль верная. Только если ты думаешь выяснить, кто их послал да зачем, от меня ничего не добьешься. Я не знаю. Армия с нами, с Аюнтамьенто, и о нас всем солдатам должно быть известно.

– Возможно… мм… один из советников? – предположил Ремора, подойдя к ним с табуретом в руках. – Могли ведь его… э-э… одолеть сомнения? У вас же есть… мм… информаторы? Среди сил генералиссимы, а? Мог ведь кто-либо из советников подумать, что таковые… э-э… имеются и у кальда? А ты?

– Может, и так…

Поднявшись, Паук подошел к двери, ухватил Гиракса за запястья и волоком втащил его в комнату.

– Может, и так, но мне в это не верится.

– Мне тоже, – пробормотала майтера Мята.

Паук затворил дверь и запер ее на засов.

– Полагаешься на авось, э? Рискуешь собой, а заодно… мм… и нами? Что, если солдаты, коих ты опасаешься, прячутся где-то здесь, а? Есть же тут другие… мм… помещения? Кроме того, где… э-э… в данный момент находимся мы?

– Вон там уборная, – ответил Паук, кивнув в сторону одной из внутренних дверей. – Мы туда переносной гальюн притащили. За другой дверью кладовая. Ну да, они могут прятаться и там, и там. Или снаружи. Как я пока что считаю.

Вновь вздохнув, он повернулся к майтере Мяте.

– У тебя еще два вопроса, генералиссима. Задавать будешь? Или сначала еще попьешь да перекусишь чем-нибудь? Хочешь – поешь, а там уж спрашивай на здоровье.

– А отчего бы мне не задать их прямо во время еды? – оценив выражение лица Реморы, предложила майтера Мята. – В конце концов, мы – люди взрослые.

– Отлично. Патера, ты у нас самый голодный, так?

– Я… э-э… весьма возможно.

– Тогда топай в кладовку и принеси. Дверь не заперта. Войдешь, погляди на жратву, выбери, что вам с генералиссимой больше по вкусу. И вина захвати, и еще воды, если надо.

Ремора гулко сглотнул.

– А если они… э-э… там, внутри?

– В тебя, скорее всего, стрелять не станут. Скажешь им, что в меня стрелять тоже незачем. Что у меня при себе только иглострел. Когда мы поднимались в тот особняк, я рассудил, что иглострела за глаза хватит. И рука свободной останется, и, кроме того, с ним привычнее.

– Постараюсь… мм… подчеркнуть сей момент… при условии…

Отвернувшись, Ремора склонил голову книзу.

– Ну так давай же, лохмать твою. Открывай дверь.

– Он молится, – пояснила майтера Мята. – Поскольку знает, что, как только откроет дверь, в него могут выстрелить. И посему препоручает дух свой Высочайшему Иераксу, а прочим богам возносит последние… вполне возможно, последние прижизненные молитвы.

– Ну так давай поскорей!

– Благодарю тебя за ответ на первый вопрос, – сказала майтера Мята, чтобы отвлечь Паука на себя. – Согласна: ответил ты полностью, честно, как мы и договаривались. Второй вопрос может оказаться несколько более щекотливым. Заранее оговорюсь: секретных дел города… либо Аюнтамьенто, насколько уж их можно различать, он не касается. Но прежде чем перейти к нему, не хочешь ли ты тоже помолиться? Если за дверью солдаты, что ты полагаешь весьма вероятным, они скорее застрелят тебя, чем Его Высокопреосвященство, а уж если застрелят Его Высокопреосвященство, то, вне всяких сомнений, заодно покончат и с нами.

Паук одарил ее кривой улыбкой.

– А что же ты, генералиссима? Ты же сибилла, а вроде не молишься. Отчего бы?

Задумавшись над ответом, майтера Мята принялась перебирать вынутые из кармана четки.

– Оттого, что уже много, очень много молилась в течение последних дней. Поскольку, сама постоянно пребывая в опасности, посылала других навстречу опасностям куда более страшным и молилась за них. Что толку повторять заново просьбы, высказанные столько раз? К тому же я столько раз заверяла богов в готовности умереть, если будет на то их воля, что если уж стану молиться, то лишь о спасении тебя да Его Высокопреосвященства. О сем и молю богов. Услышь мои мольбы, о Всевеликий Пас!