Зверя о трех бивнях из пророчества майтеры мне довелось оседлать на Зеленом. Говоря откровенно, я и ту смертельную рану получил, сидя на его спине… однако об этом не скажу больше ни слова: напрасные волнения нам с тобой ни к чему.

Ну а насчет вестей, принесенных Мукор… нет, меня снова одолевает зевота. Повременим с развязкой до другого раза.

На следующее утро я обнаружил Мукор с майтерой Мрамор греющимися на солнышке у входа в хижину. Услышав мои шаги, майтера благословила меня, как обычно благословляла класс перед началом занятий в палестре, вверяя нас попечению бога, покровительствующего сему дню.

– Доброго утра, – к изрядному моему удивлению, сказала Мукор.

– И тебе доброго утра, Мукор, – ответил я. – Вернулась? Ну наконец-то! Как же я рад твоему возвращению… словами не передать! Нашла Шелка?

Мукор кивнула.

– Где он?

– Присядь.

Сами они устроились на успевшем нагреться под солнцем камне: Мукор – скрестив ноги, а майтера Мрамор – обхватив руками колени.

Я сел на другой.

– Но ты ведь нашла его? Он жив? Рассказывай, будь добра, не томи. Мне очень нужно выяснить, где он.

– Отыскав Шелка, я надолго осталась с ним. Мы разговаривали целых три раза.

– Превосходно!

Значит, он жив! В этот миг я готов был вскочить, заплясать от радости.

– Где он сейчас, он просил тебе не рассказывать. Для тебя там слишком, слишком опасно, а отыскав его, ты подвергнешь опасности и их с Гиацинт.

Голос Мукор звучал, как всегда, безучастно, но мне показалось, что в ее глазах, обычно пустых, будто стеклянных, мелькнула искорка тревоги.

– Надо, Мукор: ничего не поделаешь. Без Шелка нам тут никак, и я дал слово приложить все усилия…

Мукор мотнула головой так энергично, что ее буйные черные космы взвились в воздух.

– Я пересказала Шелку все, что ты говорил – что он очень нужен здесь, что люди зовут его править. А он ответил, что, став их правителем, просто велел бы им править собою самим. Велел бы каждому, будь то мужчина или женщина, жить собственным умом. Делать, что сам он считает нужным. В точности так и сказал.

– Но нам нужна благосклонность богов!

– Когда-то ты, Бивень, прекрасно знал, кому благоволят боги, – негромко заметила майтера. – Вспомни, чему я учила тебя, совсем еще малыша… неужели забыл?

Я ненадолго задумался и, наконец, уточнил:

– Мукор, ты пересказала Шелку все то, что услышала от меня, когда я приплыл к вам?

Мукор кивнула. Устремленный куда-то вдаль, взгляд ее потускнел вновь.

– Значит, я сам же и виноват, поскольку не объяснил положение в полной мере, как следовало. А говоря откровенно, виноват дважды: во-первых, не объяснил до конца положение дел, а во-вторых, это из-за меня некоторые нововиронцы хотят, чтоб Шелк стал их кальдом. То же самое, по слухам, творится и в Трехречье, и в некоторых других селениях – и опять-таки из-за меня. Книгу, написанную нами с женой, прочло куда больше народу, чем мы ожидали, а сколько раз переписывали… мы даже представить такого себе не могли.

– А воительницы из Тривиганта что говорят? – осведомилась майтера.

– Нет, тривигантки Шелка в кальды не требуют, хотя их мужчины, возможно, держатся иного мнения. Однако его хотели бы залучить к себе и в Урбансекунде, и в других поселениях, еще дальше отсюда. Да, я сказал, что книга написана нами с женой, но не считайте это попыткой снять с себя половину вины. Нет, ни о чем подобном я даже не помышляю: ведь наша книга, если б мне не втемяшилось в голову дописать ее, пока не умер, не увидела бы свет никогда. Крапива, увидев, как это тяжело, предложила помощь, а я с радостью ее принял, однако вину следует целиком возлагать на меня.

Тут я умолк, ожидая, что скажет Мукор, но ожидания (как и почти всякий раз) оказались напрасными.

– Возможно, моя затея была глупостью чистой воды, хотя в то время мне так не казалось. Писать я собирался о Шелке, и большей частью наша книга, «Книга о Шелке», посвящена именно ему. Однако о вас обеих там тоже сказано, как и о генералиссиме Мяте, и о майтере Розе… ах, да: наверное, мне следовало бы сказать «о вас троих».

– Вправду? – удивилась майтера.

– Ну да. И о твоем сыне, о Крови, и о Его Высокомудрии, и об ингуме, которого в Старом Вироне считали Его Высокомудрием патерой Кетцалем. И о капрале Молоте, и о патере Наковальне. Помнишь патеру Наковальню?

– Да, Бивень, помню, и еще как. Супруг мой превозносил его до небес.

Долгое время не видевшийся с ней, я уже не смог бы точно сказать, улыбается она или хмурится, и потому просто продолжил:

– Но главный там, конечно же, патера Шелк. Я, как умел, постарался отразить всю его доброту и мудрость, и как он порой ошибался, однако чрезмерная гордость никогда не мешала ему признавать собственную неправоту… и конечно же, как он, не опуская рук, не поддаваясь унынию, стремился добиться мира с Аюнтамьенто и с Тривигантом, насколько бы скверно ни складывались обстоятельства, насколько бы невозможным ни казалось хоть какое-то примирение! Понимаешь, я твердо верил, что подобная книга пойдет на пользу всякому, кто ее ни прочтет – и не только сейчас или на будущий год, но еще долгое время после того, как нас с Крапивой не станет. Крапива, рассудив точно так же, решила помочь мне в создании этакого дара, который можно оставить и детям наших детей, и даже их детям.

Рука майтеры потянулась ко мне.

– Хороший ты мальчуган, Бивень. Чересчур энергичный, обожающий всякое озорство, но сердцем добр. Я ни секунды в этом не сомневалась, даже когда приходилось вразумлять тебя розгой.

Я поблагодарил ее за похвалу.

– И еще кое-что, майтера. Мне думалось, что Шелк достоин этого… достоин книги, рассказывающей каждому, что он совершил, а если я не изложу на бумаге всего известного мне о нем, так про него вовсе никто не напишет.

– Да, дорогой, такой дани уважения он достоин вполне, – сказала майтера.

– Еще бы, – поддержала ее Мукор.

– Вот я и взялся. Потрудиться пришлось немало, а Крапиве – еще того больше: ей ведь пришлось переписывать все, что написал я, и не раз. Но когда мы закончили, я прочел нашу книгу, как прочтет ее тот, кто не знал Шелка лично, и понял, что не воздал ему по заслугам. Не смог изобразить его во всем величии. Конечно, с тех самых пор, как наша книга пошла по рукам, нам много раз говорили: мы, дескать, изрядно его приукрасили, не мог он быть настолько великим и добрым, каким описан у нас с женой… но нам-то ясно, что мы нисколько не преувеличивали – наоборот, преуменьшили.

Майтера Мрамор хмыкнула. Манера вот так выразительно, скептически, с презрением хмыкать досталась ей среди прочего в наследство от покойной майтеры Розы.

– И ты считаешь, что должен лететь, поскольку о юном патере Шелке никто не узнал бы, не напиши о нем вы с этой девчонкой?

– Да. Именно.

– В точности так же я обходилась с Магги, с нашей прислугой. Всякий раз, стоило ей оказать мне какую-нибудь невеликую любезность, я вменяла ей это в обязанность, прибавляя и прибавляя Магги работы. Понимала, что это грех, но все равно… все равно.

– Неужто, майтера Мрамор? Неужто? – усомнился я в надежде, что она, опомнившись, снова станет самой собой.

В ответ она кивнула. Что-то неуловимое в движении ее головы подсказывало: кивает мне по-прежнему майтера Роза.

– Я рассудила так: если уж она такая простушка, такая мямля, что во всем уступает мне, то и поделом ей. И оказалась права… в обоих смыслах. Бивень?

– Да, майтера, я здесь.

– Конечно же, нам с внучкой ты ничем не обязан. Вон как щедро нас одарил, а внучка ничем тебе не помогла – ответила лишь: выкручивайся, дескать, сам. Однако я вынуждена просить тебя еще об одной услуге, причем такой, в которой нуждаюсь немногим меньше, чем в новом глазе…

– Я тебе два раздобыть постараюсь, майтера.

– То есть ты все равно намерен лететь? Вопреки ответу патеры Шелка?