Скоро мне предстоит сразиться с одним из родичей покойного. Я буду драться дубиной, а он – любым оружием на свой выбор. Я спросил, можно ли ему будет стрелять из лука. Сказали, что лук он принести может, но встанет близко и не посмеет вытянуть стрелы из колчана до особого сигнала.

Он выберет копье и щит. Так передал мне Унгуджа.

Нога все еще опухшая, красная и ноет.

Митсерэу говорит, что мы здесь уже много дней, ждали моего судебного поединка. Сейчас бой окончен. Супруга и дети покойного отныне мои. Как и его хижина с лодкой. У меня теперь две жены, но это, говорит царь, у его народа обычное дело. У него самого жен двадцать с лишним, а царица – главная среди них. Моя старая жена – стройная коричневая женщина Митсерэу. Моя новая жена – крупная черная женщина Чече. У нее трое детей, два мальчика и девочка. Их имен я не знаю.

Не знаю я и имени того, с кем бился. Я не испытывал к нему вражды, но он убил бы меня, если бы смог. Дрались мы за пределами деревни, на лугу, куда селяне выводят пастись диковатого вида скотину. Царь подозвал нас и велел встать лицом к лицу, шагах в пяти друг от друга. Бой, сказал царь, начинается, когда он хлопнет в ладоши. Его воины должны были сдерживать других родичей покойного, не давать вмешиваться.

Когда царь хлопнул в ладоши, я взмахнул дубиной, метя противнику в лицо. Он отшатнулся, вроде бы прикрываясь щитом, – я не видел, потому что кинулся ему в ноги и повалил на землю. Человек он был сильный, но борец не шибко хороший. Я зарезал его ножом, который он сам же принес на поединок. Схватка закончилась, едва начавшись.

Своим маленьким кинжалом я так и не воспользовался.

В толпе стоял один невысокий муж. На вид он старше меня, и лицо его кажется знакомым. Кожа у него коричневая, как у Митсерэу. Он назвался моим рабом; и это так, подтверждает моя супруга. Тогда ты свободен, говорю. Разве сам я не вольный человек? Жена напоминает, будто когда-то и мы с ней были в рабстве у царя. Мой слуга не принял предложения; хочет только освободить меня. Говорит, что был на корабле, но, услышав мой голос, прыгнул за борт. Приплыл не на тот берег, а потому не сразу отыскал эту деревню. Надо будет расспросить о нем Митсерэу, и еще пусть она научит Чече все для меня запоминать.

Я назвался вольным, но человек, не знающий, как стал свободен, таковым быть не может.

СУХАЯ И ВЛАЖНАЯ ОДНОВРЕМЕННО. Вот как я описал бы эту прекрасную землю. Рядом с рекой исходят паром болота, обширные поля тростника. В них полно крокодилов, говорит Чече, но раны, которые она только что перевязала мне, оставил не крокодил. В самой реке водятся речные лошади, некоторые – очень крупные; черные там, где их кожа мокрая, и серые там, где ее высушило солнце. Воинам царя не терпится устроить охоту, что царь обещал им, когда остановимся на ночь. Солнце опустится, и речные лошади выйдут на берег щипать траву. Это лучшее время для охоты. У царя есть ручные, натасканные львы, но они сейчас далеко, придется обходиться своими силами.

За болотами много невысоких деревьев и пышной травы. Там в изобилии водятся антилопы многих видов, и у некоторых – длинные рога. (Есть дикие козы; так вот у них рога еще длиннее.) Один из видов, поменьше, держится ближе к воде. Пока я пишу, они скачут вдоль берега и перебираются вброд. Многие, без сомнения, пойдут на корм крокодилам, а те и рады. Стоит кому-то лишь вскинуть копье, как мелкие антилопы со свистом уносятся прочь.

Мои жены в одной лодке со мной. Приемные дети – в следующей, под присмотром моего раба. Недавно Чече головой указала на дикую собаку вроде той, что убила ее старого мужа. Шкура у нее пятнистая, а сама она похожа на калеку: задние лапы слишком короткие; впрочем, бежала она за нами легко и быстро, пока наконец не уловила новый запах и не свернула. Вот ведь уродина, зато плечи – будь здоров. Мало какой пес бьется так же свирепо.

Вот такая зверюга и загрызла мужа Чече во сне. Все это вторая жена сообщила словами и жестами, ибо ни я, ни Митсерэу многого в ее речи не понимаем. Мы говорим на языке жителей Кемета, а она – на языке царя. Некоторые слова, конечно, совпадают, но таких мало. Ничего, со временем мы освоим ее речь, а она – нашу. Я вот уже немного запомнил.

Чече говорит, что в округе много симба, львов то есть. А еще чуи, леопардов по-местному. Я верю ей: дичи кругом и верно в избытке.

Мы остановились в месте, которое хорошо подходит для речных лошадей, и разожгли костры подальше от берега, чтобы их не спугнуть. В ожидании, пока звери выйдут из воды, я поговорил со своим рабом. Его имя Урей. Оказывается, мы с ним уже давно, просто разделились, когда я сошел на берег, собираясь на битву, и прихватил с собой Митсерэу. Я поверить не мог, что взял ее с собой. Урей клянется, мол, все так и было. Я поразмыслил над этим. В ее верности я и так сомневался, а тут полным-полно сильных мужей, с которыми она могла бы меня предать. Вот за царицей следят евнухи, не отходят от нее ни на шаг.

Мои сыновья просились на охоту, размахивая копьями, но мы вынудили их остаться с матерью. Мальчиков зовут Винджари и Утунду, скоро они вырастут большими и сильными.

Мы крались против ветра, ища большого самца. Такая охота, сказали мне, опасна, в чем я скоро и убедился. Ветер должен постоянно дуть в лицо, и держаться надо низко, двигаться тихо. Я думал, что умею охотиться не громче других, но это неверно. Как ни старался я, а царь и его воины крались куда тише.

Условились, что первым встанет и метнет копье царь, и лишь потом, сразу за ним, встанем и метнем копья в того же зверя мы. До крупного самца оставалось совсем немного, я ждал, когда наконец царь бросит копье, гадая, что же не так. Оказалось, он подкрался совсем близко. Речная лошадь взревела. Какой ужасный звук! Мы поднялись все как один, и наши копья полетели в зверя.

Мы тут же бросились врассыпную, потому что в нашу сторону бежала другая речная лошадь. Она паслась далеко от берега незамеченной. Правда, нападать не собиралась, а лишь стремилась к воде. Увидев этих созданий впервые, и не поверишь, как они быстры.

Я сам пропал бы, когда бы не царь. Он вовремя утянул меня в сторону, и животное лишь оттерло меня боком. Самец речной лошади, должно быть, втрое тяжелее обычного коня.

Пронзенная множеством копий добыча добралась до реки, но вскоре издохла и всплыла на поверхность. Мы к тому времени принесли из лагеря факелы. Я с сыновьями и местным мужчиной отправился за ней на лодке, привязал к ее лапе веревку. Мы уже попировали. Тех, кто желает изготовить себе щит, одарили шкурой. Митсерэу обмолвилась, будто бы и у меня был щит, но нашему царю он не понравился, и пришлось оставить его в деревне Чече. Я попросил и для себя кусок шкуры, однако царь не дал, обещав другой щит, избранный для меня богом. Как ни хотелось узнать больше, царь ничего не объяснил.

Мы в городе царя, Мджи-Мкубве. Здесь сотни хижин, и все стоят на крепких сваях. Я расспросил о них Унгуджу. Он говорит, что раз в год река разливается и затапливает равнину. Для меня это сущее бедствие, однако он рассмеялся, дескать, у всех тут по лодке, вода смывает грязь, а местные рыбачат, не выходят из дома.

Митсерэу сидела рядом во время этой беседы. Она говорит, что в Кемете тоже река разливается. Именно в это время года огромные каменные блоки сплавляют по воде, на плотах из бесчисленных стеблей тростника, от каменоломен к местам, где возводят гробницы, храмы и крепости. Еще, разливаясь, река напитывает влагой землю, оставляет дар в виде жирного черного ила. Есть речной бог, очень великий бог. Он синий и дружелюбен к людям. Каждый год одна богиня повелевает устроить разлив. Мы спросили Унгуджу, поклоняются ли здесь этим богам, но он ответил только, что есть иные темы для разговора.

Народ царя обходится без храмов. Посещает святыни, оставшиеся с незапамятных времен, и поклоняется там. Это показалось странным и мне, и Митсерэу, хотя чем дольше я размышляю, тем больше мудрости вижу. Храмы подобны идолам, которые стоят в них, рукотворным образам. Боги создают деревья и пещеры и улыбаются нам сверху, когда мы взбираемся на холмы.