Припомнив обещание, данное царю, когда он выкупал Митсерэу, я сказал:

– Я раб. Своей волей пойду туда, куда направят.

После этого царь пылко обратился к царице, потом к своему престарелому советнику и снова к супруге.

Та обратилась ко мне:

– Этим вечером царь освободит тебя и твою жену. Вот для чего он позвал вас.

Я с поклоном поблагодарил его.

– Впрочем, – прибавила царица, – я бы охотнее вернулась в Вавилон, чем тащилась к каким-то развалинам.

Царь снова заговорил, на сей раз обращаясь только к ней.

– Он обещает отправиться в Вавилон, как только мы исполним волю бога. Хотя мы спокойно могли бы отправиться в Вавилон, а волю бога исполнить после.

Едва она договорила, скарабей у меня на шее взлетел и затрепетал серебряными крыльями.

Тут впервые заговорил старый советник, указывая вверх по течению – туда, куда рвался скарабей. Царь кивнул.

– Оказывается, жук у тебя на шее живой, – заметила царица. – Я думала, это украшение.

– Так и есть. – И я протянул ей жука на шнурке.

Царица рассмотрела его, а потом уставилась на меня. Потупила взор и вернула медальон.

Старый советник заговорил снова, на языке, при помощи которого я общаюсь с Митсерэу.

– Меня зовут Унгуджа. Наш царь, в своей доброте, прислушивается к моим словам, хотя я всего лишь старый дурень. Нам не ублажить бога, не исполнив его воли, но и воли его не исполнить, не ублажив его.

Митсерэу сказала:

– Я под защитой богини, мудрой богини, и хочу вернуться домой на север. Корабль, который отвезет меня туда, сейчас на юге. Возможно, богиня благоволит мне, направляя нас к кораблю.

Советник молча пожал плечами.

После этого нам принесли новые одежды. Старик медленно, непрестанно молясь, с огромным тщанием раскрасил меня на манер владыки и его воинов: с одной стороны я стал бел, точно прокаженный, и киноварный с другой. Затем мы с Митсерэу оделись и поблагодарили царя за свободу. Он обнял меня, и я почувствовал, что правда знаю его. Он добрый и храбрый, народ называет его Мфалме и, произнося это имя, склоняет голову.

На этом я должен прерваться и возлечь с Митсерэу, как того хочет она. Скажу лишь еще слово напоследок, мудрость, которую обрел у старика по имени Унгуджа. Нельзя быть добрым, если ты не храбр; а всякий храбрый муж добр. Если же кому достает храбрости, в нем не может не быть доброты.

Митсерэу аж приплясывает от возбуждения. Она пожелала, чтобы я прочел свиток, пока мы плывем по реке, но я не стал, опасаясь, что папирус намокнет. Тогда Митсерэу сама пересказала мне его содержание. Поведала о корабле, который она ищет, о мужах и женщинах на его борту. Отдельно – о чудесной женщине из воска, мол, она по ночам оживает. Я не поверил. Митсерэу говорит, что как-то раз ее от этой фигуры защитил бог. В это я поверил еще меньше. Хозяин восковой куклы – кудесник, он и дарует ей жизнь. Сам он жрец и ученый муж, предсказал Митсерэу будущее по звездам. Какое будущее, спросил я, но жена не ответила, не хотела сглазить судьбу. Потом она посмурнела, и я поинтересовался, не предсказывал ли мудрец чего-то и мне. Митсерэу не знала.

Поводом для радости была остановка в одной деревушке прошлой ночью. Деревня эта, говорит Унгуджа, на самом краю северных владений царя. И вот когда мы собирались в дорогу, Митсерэу узнала, что корабль, который она ищет, проходил тут днем ранее.

Если бы ей дали волю, она подгоняла бы нас вперед всю ночь, лишь бы настичь тот корабль. А так она рассчитывает увидеть его завтра. Я спросил, на каком ходу судно: на гребном или парусном? Корабль идет под парусом, ответила Митсерэу, и лишь изредка на веслах. Если так, то надежды ее не напрасны: ветер дул слабенький.

У одной деревеньки река разделяется; рукава носят названия Голубой и Белый. Мы будем следовать по Белому, на нем и стоят развалины. Биттусилма говорит, что в этих краях царь и родился, хотя столица – дальше на юге. Отсюда он ушел в армию Великого царя, правящего ее родным городом и городом Митсерэу. Я поговорил об этом с царем, и он слушал внимательно. Царица переводила для меня его слова, хотя не могу сказать, насколько верно. Когда мы только познакомились, я командовал сотней солдат из своего города; он вел людей из разных деревень. Если бы не мы, они передрались бы. Взглядом царь дал мне понять, что интересных событий было куда как больше, просто царице слышать о них необязательно. Митсерэу поведала мне, как Семь Львов освободил нас из рабства, и мы с царем ударили по рукам. Я обещал драться за него всюду, где потребуется.

По правде, мне почти не с чем драться. У его воинов большие мечи, щиты, копья и луки. У меня дубина, на которой вырезано два слова, и кинжал, больше подходящий для убийства, а не войны. Дубина тяжелая и удобная, но это всего лишь дубина.

Я повинен в смерти и утром должен признаться в этом царю. Митсерэу говорит, что мы часто останавливаемся в деревнях вроде этой. Надеюсь, в остальных для меня все сложится удачней. Царь и царица заняли лучшую хижину, а нам с Митсерэу предстояло ночевать в другой. Однако я видел, как напуганы хозяйка с детьми, и предложил: пусть женщина и малышня остаются внутри, но берут к себе Митсерэу; мы с хозяином заночуем снаружи.

Сижу у костра, пишу и читаю. Мужчина мертв. Я повинен в его гибели, о чем должен буду поведать здесь, а после – царю, но сперва напишу, что вкруг деревни тянется барьер из колючих кустов. Я думал, бояться нечего. Когда солнце село, врата были закрыты – в проход натащили кустарников. Я спросил, как мы покинем утром деревню, и человек, который теперь мертв, показал на шесты: ими раздвинули бы колючки.

Пока я сидел и читал, мимо, на некотором удалении от берега – ближе к середине русла, – проплыл корабль. Течение здесь слабое, хотя в свитке говорится, что на севере оно местами быстрое.

Я почувствовал, что это тот самый корабль, о котором говорит Митсерэу. Других нам за всю дорогу не попадалось. Я побежал к воротам, но шестов в темноте не нашел. Мне так не терпелось остановить судно, что я раздвинул кусты при помощи дубины, совсем немного, да еще расцарапал кожу на обеих руках.

К тому времени корабля и след простыл. Я со всех ног бросился в погоню. Однако близ деревни на берегу устроились крокодилы, поэтому пришлось повернуть вглубь суши; впереди встали колючие кусты и деревья. Я снова свернул, вышел к болоту – в нем кишело еще больше крокодилов – и тогда побрел назад к деревне.

Над человеком, что спал у костра, стояло животное вроде крупной собаки. Я пнул его в бок, приняв за деревенского пса. Зверюга впилась мне в ногу, и я дважды вытянул ее дубинкой. Тут уже она нацелилась мне в горло, и я побежал. Нашел веревки и потянул, возвращая кусты в проход.

Промыл голень и стопу, хотя толку от этого не было, и раны все еще кровоточат, пропитывая полоски ткани, что я нарвал из туники. Человек, спавший рядом со мной, мертв, ему отгрызли лицо. Теперь на меня скалится его череп.

Женщины увидели мертвого и завопили. Этого следовало ожидать. При первой возможности я пошел к царю и выложил ему все как на духу. Говорил только правду. Он сказал, что решать будет семья покойного, а вернее деревня, так как здесь все друг другу родня. Если захотят мести, то выставят против меня бойца. Либо же судьей выступит сам царь. Я обещал безропотно принять любое наказание, какое назначат.

И вот мы с женой (она назвалась Митсерэу) за пределами деревни. Она промыла мне ногу и сейчас смажет раны лечебными мазями, которые дал старик (друг царя). Потом перебинтует их полосками чистой ткани, которую дала царица. Я рассказал о собаке, как еле отбился от нее. Митсерэу убеждена, что меня спас священный жук-медальон. Как-то у нее был амулет, верно оберегавший от крокодилов, но его забрали и выбросили. Она скорбит о потере.

Митсерэу спросила, добрая ли она мне жена, и заплакала, а я поклялся, что она была доброй женой, успокоил ее. По правде же я не помню. Знаю только, что люблю ее. А если жену любят, значит, она уже хорошая.