– Остер-регись! – пробормотал черноперый и щелкнул клювом, а после еще настойчивей повторил: – Остер-регись!

Гимнура выпрямился, а может, встал с колен, и его туловище поднялось над водой так, что легкая рябь заплескалась не выше пояса.

– Ну а Гуара перед смертью кричал, на помощь звал, – продолжил юноша. – Кого? Народу в таверне у Коба из-за ярмарки собралось – хоть отбавляй, я и подумал, что он на дружков-выпивох надеется. Но ты же за нами следил – по крайней мере, вначале, а он тебя заметил и звал, молил помочь ему, от скорой смерти спасти. Ты ведь в дружбе с ним был, вот он и думал: выручишь… Ну а ты-то, Гимнура? Сам ты кого на помощь звать будешь?

Ладонь Гимнуры со стиснутым в пальцах ножом вынырнула из воды, словно плотвичка, и в тот же миг юноша нажал на спуск.

Грохнул выстрел. Нож, свистнув над ухом юноши, с глухим стуком вонзился в ствол дерева за его спиной, а Гимнура, словно продолжая бросок, качнулся вслед за рукой и плавно, почти без всплеска, улегся ничком на поверхность темной, окутанной дымкой тумана воды – только ноги, отягощенные сапогами, остались на дне.

Черноперый, оставив бревно, устремился к убитому, устроился на его затылке, вцепился когтями в волосы.

– Не тронь глаз, – сказал ему юноша. – Убирайся оттуда.

– Хор-рошо!

Смерив его разумным, осмысленным, без малого человеческим взглядом, черноперый взлетел на пышную ветку пряженицы, нависшей над самой водой.

– Кор-рм – нет.

Вспомнив о сэндвиче, юноша вынул его из кармана и вновь развернул тряпицу. За ночь хлеб здорово искрошился, измялся, но оставшееся мясо в пищу годилось вполне.

– Вот. Бери, ешь. А глаза не тронь, ясно?

– Хор-рошо! Хор-рошо!

Черноперый замер, не сводя с сэндвича глаз, и юноша отступил от угощения на шаг-другой.

– Забирай и лети. Забирай, что по вкусу… но после будь добр вернуться туда, откуда явился, или продолжить путь туда, куда направлялся, пока не встретил меня. Понимаешь?

– Птичка… хор-роший?

– Пожалуй, да, – не без некоторых колебаний отвечал юноша. – Вот только Лилию, чтоб известить обо всем ее отца с матерью, придется оставить здесь, а с тобой я ее не оставлю. Пока ты жив, не оставлю, так и знай.

– Мяс-цо… бр-рать?

– Да. Бери, ешь на здоровье, но потом улетай. Улетай и гляди, больше сюда не возвращайся.

Черноперый спорхнул к земле, подхватил мясо и, держа его в клюве, кругами устремился ввысь – выше, еще выше, к самому небу. Наконец ему посчастливилось отыскать попутный ток ветра, и он повернул на северо-запад – очевидно, следуя вдоль берега моря.

Юноша смотрел ему вслед, провожая взглядом крылатое черное пятнышко на фоне утреннего неба, пока и крылья, и пятнышко не исчезли вдали. После этого он прислонил пулевое ружье Гимнуры к стволу того самого дерева, в которое угодил брошенный Гимнурой нож, и двинулся в путь, на ходу размышляя, скольких из тех, кто ему знаком, успел спасти от гибели, а сколькие, кроме Лилии, ушли из жизни навеки.

Gene Wolfe

Soldier of the Mist

Публикуется с разрешения Фонда автора и Virginia Kidd Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английского: Ирина Тогоева

Большую работу по составлению примечаний, которые сделают античный сеттинг книги понятнее для читателя, взяла на себя переводчик, Ирина Тогоева.

Copyright © 1986 by Gene Wolfe

All rights reserved.

© Ирина Тогоева, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, илл. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Года два назад в подвалах Британского музея под ящиками с коллекцией римских монет обнаружили урну со свитками пергамента, который, видимо, так никогда и не был использован. Музей решил оставить урну себе, а свитки – продать с аукциона, и в каталоге фирмы «Сотби» они числились как «Лот 183. Чистые папирусные свитки; возможно, из запасов египетского книготорговца».

Пройдя через многие руки, они попали наконец к некоему мистеру Д. А., торговцу и коллекционеру из Детройта, который заподозрил, что внутри деревяшки, скрепляющей листы, может быть что-то спрятано. Он сделал рентгеновские снимки свитков, и оказалось, что деревяшки отнюдь не полые, однако первый лист одного из манускриптов (так называемый protokollon) весь исписан чрезвычайно мелким почерком. Чувствуя, что находится на пороге настоящего библиографического открытия, коллекционер обследовал свиток с помощью сильных линз и обнаружил, что не только первый, но и все остальные листы с обеих сторон покрыты мельчайшими бледно-серыми буковками, которые сотрудники Британского музея и фирмы «Сотби» явно сочли просто грязными пятнами. Спектрографический анализ показал, что на папирусе писали острым «карандашом» из свинца. Зная, что я интересуюсь мертвыми языками, владелец свитков попросил меня попытаться перевести этот текст. Результат моего труда и представлен ниже.

За исключением небольшого отрывка на вполне сносном греческом, первый свиток составляют записи, сделанные на весьма архаичном латинском языке, причем без знаков препинания. Автор текста, который сам себя называет Латро (слово «латро», или «латрон», может иметь значения «разбойник», «повстанец», «наемник», «стражник» или просто «рядовой воин, солдат»), имел прямо-таки катастрофическую склонность к сокращениям – я не шучу, ибо он явно способен был писать целиком лишь самые короткие слова, да и то не всегда, а стало быть, некоторые из его сокращений вполне могли быть поняты мною неверно. Читателю следует также помнить, что все знаки препинания я расставлял сам. Еще я ввел в текст некоторые поясняющие детали – автор лишь кое-где намекает на них – и постарался полностью воспроизвести все диалоги, ибо они записаны весьма кратко.

Для удобства чтения я разбил текст на главы – по возможности в тех местах, где этот «латрон» сам прерывает свое повествование. Главы я называл соответственно содержанию каждой, а иногда – по первому предложению.

Что касается имен и географических названий, то я старался следовать за автором текста, который порой записывал их на слух, но чаще переводил на понятный ему язык, если понимал смысл данного слова (или ему казалось, что понимал). Так, «Башенный холм» – это, скорее всего, Коринф (так мы и будем называть его), а «Долгий берег» – безусловно, Аттика. В некоторых случаях Латро явно ошибался. Он, видимо, слышал, как речь некоторых не слишком разговорчивых, скупых на слова людей называют лаконичной (от греч. laconismos – краткое и четкое изложение мысли), и решил, что Лакония[98] – это «Страна молчаливых». Что же до его ошибочного перевода названия главного города Лаконии греческим словом «веревка, канат» (звучание которого весьма похоже на «Спарту»)[99], то эту ошибку совершали многие люди его времени, умевшие лишь говорить на греческом.

Похоже, Латро в какой-то степени знаком был и с некоторыми семитскими языками, а на греческом говорил совершенно свободно, однако же либо совсем не умел читать по-гречески, либо читал очень плохо.