– Да, но я действительно должна…

– Все объяснить. Совершенно верно. Должна. Хотя бы для собственного спокойствия. Ты весьма рассудительна, майтера – в этом я имел случай убедиться сам. Неужели рассудок тебе не подсказывает, что объяснения требуются отнюдь не мне? Будь добра, встань. Расскажи обо всем сестре своей, майтере Мяте. А также майтере Роще и ее сестрам. Только вкратце.

Майтера Мрамор поднялась на ноги.

– Мы с ней знакомы давным-давно, – пояснил Молот. – Помнишь, кальд? Это о ней я рассказывал, перед тем как ты от меня утек. Ее тогда звали Моли.

Тем временем майтера Мрамор, отошедшая к майтере Мяте и прочим сибиллам, заговорила – негромко, так, что Шелку едва удавалось расслышать ее слова:

– Когда город заселяли первые био, я была домоправительницей, служанкой у сибилл. Готовила им киновию, а выглядела в те времена… ох, сиба, чуть не сказала «как Георгина», но Георгины ты знать не знаешь. Наверное, как Ломелозия… чуточку, – с нервным смешком прибавила она. – Можешь вообразить меня с виду похожей на Ломелозию? А ведь такой я тогда и была…

Майтера Мята, все это время не сводившая с нее изумленного взгляда, кое-как исхитрилась кивнуть.

– А их в то время при мантейоне имелось шесть. Шесть сибилл с Солнечной. Мне, сама понимаешь, комнаты не досталось. Да, правду сказать, и не требовалось. Однако число их никогда не превышало шести, а с течением времени сибилл оставалось все меньше. Пять, а после четыре, а после три… а после всего-то две, совсем как нас с тобой, драгоценная, драгоценнейшая моя сиба, после моей кончины.

Младшая из сибилл с Кирпичной вознамерилась было ей возразить, но, оглянувшись на остальных, предпочла промолчать.

Майтера Мрамор, ненадолго задумавшись, продемонстрировала всем слегка пожелтевшие четки.

– Всего лишь майтера Бетель и я. Видите? Ее наследство. Слоновая кость… – На сей раз подъем ее головы означал улыбку пополам с мольбой. – А цепочка серебряная. Такая видная, эффектная была женщина…

– Девочка… плакать, – сообщил Шелку Орев, хотя из глаз майтеры Мрамор не вытекло на гладкий металл щек ни слезинки.

– Конечно, со всеми делами мы справиться не могли. Нас две, да совсем юный патера Щука… а ведь детишкам, сколько их ни есть, забота нужна, и потому майтера призвала… призвала меня…

– Призвала Моли на действительную, – пояснил Молот.

– Обратилась ко мне за помощью. Арифметику я знала прекрасно: без нее хозяйство вести невозможно. Сколько провизии закупить на столько-то едоков, сколько можно потратить… и так далее, и так далее. Еще я вела записки… наверное, их можно назвать дневником… чтоб отрабатывать почерк, а почерк у меня был довольно-таки хорош. Таким образом, я вполне могла обучать самых маленьких счету и грамоте, и взялась их учить. Кое-кто из родителей начал возмущаться, причем со всеми на то основаниями. Тогда я, положа руку на Писание, приняла обет, а майтера с майтерой Розой сие засвидетельствовали, расцеловали меня, и так… так я получила новое платье.

С этим она оглянулась на Молота, моля его о понимании.

– И новое имя: ведь, став сибиллой, нельзя по-прежнему зваться Моли, или даже майтерой Молибден. Мы все принимаем новые имена, а ты куда-то исчез. Пропал на многие-многие годы.

– Он спал, – пояснил Наковальня. – Спал согласно приказу.

– Ага, так и есть, – подтвердил Молот. – Для меня приказ есть приказ. Всегда и во всем. Только сейчас-то патера говорит, все в порядке. Вот если б он вроде как сказал «нет»…

Грифель с маху хлопнул его по спинной пластине. В благоговейной тиши Великого Мантейона лязг стальной ладони о сталь прозвучал неожиданно, пугающе громко.

Меченос ткнул Шелка в бок.

– Две свадьбы разом, отрок!

– Должно быть, Твоему Высокомудрию все это кажется ужасно странным, – рискнула заметить майтера Мрамор.

– Напротив, вполне естественным, – заверил ее Кетцаль.

– Мы… у нас с этим совсем не так, как у био. Для вас ужасно важно, кому сколько лет – я знаю, видела.

– На самом-то деле мы с ней примерно одногодки, – разоткровенничался Молот, – только я больно много спал.

– Ну а для нас главное – сможем ли мы… справимся ли, – продолжила майтера Мрамор, подняв правую руку, показав Кетцалю сварной шов и пошевелив пальцами. – Рука моя снова в порядке, запчастей собрана куча – стало быть, я смогу. Потому мы и собираемся… по крайней мере, хотели бы, если… если Твое Высокомудрие…

– Освобождаю тебя от обета, – сказал ей Кетцаль. – Отныне ты, Молибден, снова мирянка.

– Будто в сказке, а, красотуля?! – придвинувшись к Гиацинт, заорал Меченос. Сам он, похоже, искренне полагал собственный тон доверительным, задушевным. – Должно быть, тут ей и конец! Все вокруг женятся! Нужно еще кольцо!

«Не время, однако ж, бодрствовать», – подумал Шелк.

Или, что много вернее, не время спать.

С осторожностью (не разбудить бы Гиацинт) перевернувшись на спину, он заложил руки за голову. Сколько раз грезил он наяву о такой ночи и всякий раз гнал грезы прочь, твердя себе, что в действительности подобное для него невозможно! Теперь же…

Нет, спать сейчас, определенно, не время.

Как можно тише соскользнув с кровати, он направился в ванную, вымыться и облегчиться. Плачущая перед сном Гиацинт плакала и той ночью, и сам Шелк плакал тоже – от наслаждения, от боли, от наслаждения болью. Когда же их слезы иссякли, а головы улеглись на одну подушку, она призналась, что прежде ни один из мужчин не плакал с ней вместе.

Двумя этажами ниже преклоняли колени их отражения в пруду с рыбками у ног Фельксиопы, незримые, но существующие. Там она продолжит плакать о нем даже по завершении срока их жизней…

С этими мыслями Шелк погрузился в наполняющуюся ванну, теплую, едва ли менее романтичную, а встав из воды, обнаружил, что «Горностай» позаботился абсолютно обо всем. Не только о мыле, воде, полотенцах, о всевозможных духах, о множестве сортов ароматической пудры, но и о паре плотных, пушистых купальных халатов – о светлом, по всей вероятности, кремовом либо бледно-желтом, и о другом, подлинней, потемней, быть может, оказавшемся бы синим, осмелься Шелк, хлопнув в ладоши, пробудить к жизни тусклые искорки, кругами ползавшие друг за дружкой по потолку.

Вытершись насухо, он облачился в халат подлиннее, затянул узлом пояс, вернулся в спальню, с безграничной нежностью укрыл безупречное нагое тело Гиацинт… и тут же, стоя (вернее, паря) в воздухе за окном, увидел себя самого – темный силуэт со встрепанной шевелюрой, легонько набрасывающий простыню с одеялом на длинные, плавно округлые ноги и пышные бедра спящей жены…

– и Бивня с Крапивой, прижавшихся друг к другу на узенькой затхлой постели в одной из нетопленых, выстуженных насквозь комнаток Дворца Кальда…

– и патеру Щуку, перерезающего горло пестрому кролику, купленному им самим…

– и ребенка в лохмотьях, тихонько плачущего на соломенном тюфячке…

– и слепца, превратившегося в незрячего бога, но так и оставшегося человеком, слепцом, да еще с изрядно ушибленной головой…

– и человека едва ли выше, крепче ребенка, лежащего голышом на голой земле; выпирающие ребра и осунувшееся лицо сплошь в синяках, руки скованы цепью, захлестнутой вкруг опоры шатра…

– и безумца, во весь голос вопящего среди могил о грядущей гибели солнца…

– и Фиалку Сийюф этажом ниже…

– и Чистика, спящего на спине перед дымящимся неочищенным алтарем Великого Мантейона.

– Чистик? Чистик!

Чистик сел, заморгал, протирая глаза. Рядом, умостив голову на мускулистые руки, поддернув до колен юбки, спала Синель. У подножия Священного Окна спал смертным сном сержант Песок, а возле Песка – патеры Тушкан, Наковальня и Устрица. Наковальня, далеко запрокинув назад голову, звучно храпел.

По ту сторону величественного мраморного амбиона спали Паук с Сохатым под присмотром трех солдат. Грифель, на дружеский манер кивнув Чистику, коснулся лба. В третьем ряду, между скамьями, преклонила колени в молитве майтера Мята.