– Идём же… Идём же, патера, – пробормотала Оливин, потянув его за рукав. – Нам нужно раздобыть немного… Нам нужно раздобыть немного хлеба.

Погружённый в невесёлые размышления о том, что старик, несмотря на негромкий голос и скороговорку, весьма вероятно, заметил вопиющую необычность его благословения, он последовал за нею.

Очередная дверь (на сей раз деревянная, хотя и окованная железом) привела их в судомойню, а судомойня – в кухню, смутно запомнившуюся ему с давних времён. При виде вошедших кухарка, резавшая морковь, замерла на месте, от удивления разинув рот во всю ширину и в той же степени округлив глаза. Задребезжала, хлопнула дверца буфета, и Оливин, прихрамывая заметнее прежнего, немедля поволокла его к какой-то тёмной лестнице, ведущей наверх.

Первую лестничную площадку они миновали едва ли не бегом. На второй он, совсем запыхавшись, остановился у небольшого оконца.

– Этот этаж…

– Нет… Нет, патера. Родилась я там… Родилась я там, внизу, но моя комната под самой крышей.

– Знаю, дитя моё. Я ведь видел тебя за окном.

Оливин, переложив из руки в руку небольшую ковригу хлеба, погладила полу его рубашки.

– Ты так… Ты так грязен!

– Боюсь, путь мне выпал нелёгкий. Прошлую ночь пришлось провести на полу, и пол тот также отнюдь не блистал чистотой. Кроме того, совсем недавно ты сидела на земле, помнишь? Ты села, а я опустился перед тобой на колени. И, встав, кажется, даже не отряхнул от земли брюк. Но, Оливин, мне хотелось бы задать вопрос личного свойства. Можно?

Оливин потёрла меж сложенными щепотью пальцами складку его рубашки, и он явственно разглядел: а пальцы-то металлические!

– Не хочешь ли ты… Не хочешь ли ты переодеться в чистое?

– Очень хочу! И вымыться тоже хотел бы, но, боюсь, и то и другое невыполнимо.

Собеседница подняла взгляд, однако складки мешковины закрыли её лицо целиком.

– Я знаю… Я знаю где.

– Где я смогу принять ванну? Вот это просто замечательно. Скажу больше, просто чудесно, однако, прежде чем мы покинем этот этаж, мне нужно, непременно нужно кое на что взглянуть… завернуть в одну комнату, если только сие возможно. Найти её я, полагаю, сумею сам, а после вернусь к тебе, сюда… или куда пожелаешь.

– Вот… Вот, патера.

С этими словами Оливин отворила дверь. За дверью обнаружился коридор с двумя рядами дверей по обе стороны. Коридор этот он позабыл – вернее, думал, будто позабыл, однако узор, узор на ковре!.. Казалось, коридор встретил его ударом в лицо.

– Да-да, именно, именно тут! Тут мы с моей… с Крапивой когда-то и жили. Всего-то несколько дней, но в то время они казались целой вечностью, – не в силах сдержаться заговорил он, не столько для Оливин, сколько для себя самого. – Холод тут стоял жуткий, и мы натащили к себе одеял из других – из пустовавших, должен заметить, комнат. Имелся в ней также небольшой очаг, и тот, кто под вечер возвращался обратно первым, прежде всего шёл на кухню, грабить дровяной ящик…

Сделав паузу, он взглянул на ладонь Оливин, сжимавшую раздобытую там, на кухне, ковригу хлеба.

– И разводил огонь. Была у нас ещё старая медная сковородка: только наполнить углями – и грей постель. Раздевались мы, мылись и, обнажённые, жались друг к дружке под одеялами, чтобы поменьше мёрзнуть…

Протиснувшись мимо спутницы, он со страхом (вдруг да исчезнет?) шагнул в тот самый, памятный, коридор.

«Очевидно, этой лестницей мы не ходили, – подумалось ему, – пользовались другой, той, что побольше, а в кухню шли через первый этаж».

– Жилось нам здесь просто чудо как счастливо – счастливее не бывает. Такого счастья, как в те дни, мы не знали ни прежде, ни после, на Синем, хотя радостей в жизни там тоже хватало…

Оливин указала на одну из дверей.

– Нет-нет, не здесь. Уверен, она вон там, дальше.

– Здесь ты сможешь… Здесь ты сможешь помыться. А я пока отыщу чистую… А я пока отыщу чистую одежду.

– Уж не собираешься ли ты, дитя моё, пуститься ради меня на кражу? Нет, этого я позволить никак не могу.

– Из старой кладовки… Из старой кладовки, патера. До неё никому… До неё никому дела нет.

Шагнув за порог, на лестницу, Оливин затворила за собой дверь, а он, пожав плечами, распахнул другую, указанную спутницей.

Крохотная спаленка, ещё меньше той, которую он делил с матерью многие годы назад… Кровать, комод и маленький, будто кукольный, прикроватный столик. Умывальника нет – стало быть, вон та дверца наподобие дверцы стенного шкафа ведёт в уборную.

Мысли о ванне – пусть даже об обтирании мокрой губкой, без тёплой воды – казались настолько заманчивыми, что он, одним движением сдёрнув с себя рубашку, без колебаний распахнул дверцу.

Ну вот! Снова есть время взяться за перо, а я готов вышвырнуть всю эту писанину за борт. Отчалили мы позавчера вечером, полдня прождав ветра, и с тех пор, терзаемые маловетрием, плетёмся вдоль берега по-черепашьи. Вчерашний день – вернее, большую его часть – я провёл, перечитывая всё, что успел написать, начав сию повесть в Гаоне. Нет, это ж надо! Исписать кучу бумаги, просидеть над рукописью не одну сотню часов, однако о поисках патеры Шёлка в Круговороте – о главной цели моего путешествия и (да чего уж греха таить) величайшей неудаче всей моей жизни – упомянуть разве что вскользь!

Мало этого, я всё ещё не описал ни суда надо мной, ни низвержения правивших Дорпом судей, хотя вновь и вновь обещал рассказать о сём, когда садился за рукопись в последний раз, и сейчас, спустя пару минут, наконец-то за это возьмусь. А вот повести о возвращении в Старый Вирон, о встрече с оставшимся там отцом и обо всём прочем, возможно, не напишу никогда… и, может статься, так оно будет лучше.

Поначалу Шкура с Копытом опасались угодить под арест, но я заверил их, что, пока они блюдут осторожность, бояться им нечего. Так оно и получилось, хотя Вейзер с Вапеном, оба – жители местные, с обширными связями среди мореплавателей и владельцев лодок, достигли гораздо большего. Под конец (другими словами, после того, как меня увели из дома Анваген в оковах) к ним присоединились также Беруп и Стрик. Времени на труды у них оставалось – всего ничего, однако за это время они в общей сложности привлекли на нашу сторону ещё более сотни бойцов – так много, что закупленных мной пулевых ружей на всех не хватило, и им пришлось докупать недостающие, где по одному, а где по два, из собственного кармана. Конечно, как только восстание началось, к нам примкнула целая куча народу, вооружённого только дубинками да ножами, однако первых, изначальных сторонников мы (чем я немало горд) сумели вооружить пулевыми ружьями всех до единого.

Что касается женщин, им мы, следуя примеру генералиссимы Мяты, поручали в основном ухаживать за ранеными да подносить бойцам боеприпасы. Однако некоторые сражались наравне с мужчинами, причём показали себя в бою превосходно. Ещё мы думали вверить им заботы о продовольствии, но восстание оказалось столь скоротечным, что этого не потребовалось. Всех этих женщин, в большинстве своём молодых беднячек, взяла под начало Вадсиг. Должен отметить, её свершения, не говоря уж о проницательности и мужестве, выше всяких похвал.

Однако я опережаю события. Для начала необходимо объяснить следующее: основные надежды я возлагал на помощь Моры с Фавой и, сидя в камере Дворца Правосудия, ухитрился убедить себя самого, что успех всецело зависит от них одних: стоит им-де появиться, овладеть судьёй Хамером, и я свободен. О каре, грозящей мне, если они не появятся, я старался не думать и без особой надежды ждал от них хоть какого-то знака. Холодная, тёмная, моя камера оказалась вдобавок неописуемо грязной. Зная, что обречён томиться в этаком месте многие годы, я бы, вне всяких сомнений, покончил с жизнью, причём скорее рано, чем поздно. Конечно, азот я оставил Шкуре и знать не знал, что Шкура, опасаясь повторного ареста, доверил его Вадсиг, но, будь он при мне, я вполне мог бы покончить с собой немедля… либо (сие куда вероятнее) прорубил бы ход наружу и пустился в бега.