К горлу Котенка приставили нож, и я отдал Фалькату.

Охранник разрезал путы, позволив мне писать. Он видел мою слабость. Чем я опасен для него и для прочих? Глядя в суровое, темное лицо этого воина, я не ждал такой доброты, как не ждал ее от других. Вряд ли я когда-то был жесток, но хотелось бы стать добрее.

Не отдай я Фалькату, меня пронзило бы два десятка длинных стрел с железными и каменными наконечниками. Так ли уж это дурно? Разве лучше трястись, лежа у костра и исписывая папирус кисточкой, смоченной в собственной крови?

По ночному небу летят гуси. Они перекрикиваются, издавая звуки, больше похожие на скрип новых сапог. Возможно, это последнее, что я слышу. Другие перед смертью слышат звон стали. Лязг оружия – это славно, но крики гусей в небе лучше. Мертвые уходят под землю, и внизу я стану пить из реки Смерти, забывая жизнь, которую мне и так не упомнить.

Со мной говорил охранник. Его речь звучит бегло, но мне она едва ли понятна. Зато на языке Митсерэу у меня говорить получается лучше, чем у него. Клички моего коня охранник не знал. Лежи и спи, велел он, иначе, мол, сдохнешь. Потом привязал мою руку к своей, чтобы и самому поспать. Веревка длинная, и я могу развернуть папирус. Лучше уж попишу.

А вдруг я и правда умру?

Солдаты бьются, цари забирают трофеи. Что достается солдату? Пригоршня монет, перстень с пальца убитого и множество шрамов. Что достается коням? Только смерть. Мы скачем на них, а они – или цари – скачут на нас.

Помню яркое палящее солнце и тех, кого я надеялся спасти. Митсерэу схватили и взяли под стражу.

Этот костер освещает мой свиток, но не греет.

Я прогнал Митсерэу. Хотел, чтобы она неслась прочь, пока я сражаюсь, чтобы все мои люди умчались подальше, пока я дерусь в своем последнем бою. Как же ее схватили? А может, есть два Котенка? Помню ее улыбку и глаза, такие большие, полные ужаса. Помню лошадь, как сжимал бедрами ее мускулистые бока.

Если зарычит лев, я поправлюсь, мои раны затянутся. Так я сказал охранникам. Льва не было, только еще один клин гусей, гусей, что летят при свете луны за далекую реку сквозь горячий, неподвижный воздух. Царство мертвых темно и холодно, так говорила мне мать. Имя смерти Диспатер, он богатейший из богов, подданных у него больше всего, и с каждым днем их прибавляется: они оседают в темном сыром краю, таком обширном, что никогда не заполнится.

Кто приветит меня там? Я забыл все имена, даже кличку коня своего. С меня течет, и боюсь, как бы от пота не размылись чернила. Разве это не кровь? Почему она больше не идет?

Погоня быстро неслась за нами по сухой равнине. Налетел ветер, ветер, поднявший пыль и погнавший белые облачка по ярко-синему небу, горячие облачка, которые нисколько не затмили солнца. Есть ли где-то небо синее этого? А солнце более беспощадное? Более слепящее? Это небо никогда не простиралось над нашим домиком. Наше небо и наше солнце совершенно другие.

– Скачите! – приказал я солдатам из Парсы. – Спасайте ее! Уведите отсюда. Я убью командиров, задержу остальных. Они захотят моей смерти.

Я обнажил Фалькату. О, как засиял на солнце ее клинок! Кто этот муж с серебряным мечом? Если это сказали не мои враги, значит, так сказал я.

Натянув поводья, развернул скакуна, моего сильного, бурого, черногривого жеребца. Как отважно он слушался и летел к своей смерти!

Повинуясь мне, он встал на дыбы, замолотил копытами в воздухе. Я взмахнул Фалькатой и атаковал. Если бы конь напоролся на копье, то прожил бы еще долго. Быстро ли можно скосить людей, как колосья? За дюжину вздохов? Или за сотню?

Однако сперва, о, сперва мы с ревом пронеслись по равнине. Багину по одну сторону от меня, Какия – по другую, и я увидел, как умер Какия. Был ли у меня щит? У Багину точно был.

Когда мой конь пал, я поднял щит мертвого воина. Помню, как нырял под удары, уходил от них, как Фальката глубоко впивалась в ноги, помню красную кровь на черной коже. Фальката вспорола попону вместе с боком коня.

Они отступили, бросив раненого, ставшего калекой до конца дней, но сам он полз в мою сторону. Я ударил его по руке обухом, выбив кинжал.

А потом привели Митсерэу, приставив нож к ее горлу.

Я слаб, я болен и замерз. До чего же холодно! Разгорелся огонь. Я говорил со многими, очень многими, со старухой, коровой с телом женщины, орлом на древке. «Следуй за мной, – велел орел. – Следуй за мной!» Однако он отправился туда, куда я не мог последовать за ним. Как меня тогда мучила жажда, и как дрожу я теперь от холода!

В этом огне тепла нет. Ни капли. Он горит впустую.

Мои раны ноют и кровоточат. Скоро я умру. Передай матери, что я сбежал в поисках битвы. Так на форуме и скажи. Я пришел и ушел. Я.

Мое имя.

Прозвучал чей-то шепот: «Прочти это.» Несомненно, в себя я приходил долго, поэтому, сев, говорившего не заметил. Только увидел сумку, лежавшую рядом. Она из хорошо продубленной кожи, крепкая, хоть и потертая. Местами потрескалась. Будь у меня масло, я бы ее обработал. Внутри лежали свиток, папирусные палочки вместо кисточек, брусок чернил и небольшой кинжал с ушком на рукоятке. Люди справа и слева от меня крепко спали сном тяжело больных.

Человек слева точно умрет. Сперва я принял его за покойника, но оказалось, он просто спит. О вы, милостивые боги, пусть он кашляет, не просыпаясь, до самого конца. Будьте добры к нему.

Стало светлее, и я смог прочитать свиток. В нем говорится, что «Л» все забывает. Не могу вспомнить, кто я. Может быть, этот «Л»? Я пишу так же, как писал он, и вообще почерк у нас одинаковый. Возможно, поэтому свиток остался при мне.

Здесь все больны. Некоторые не могут сесть; человек слева – точно. Он харкает кровью. У меня на голове старый шрам, где-то за ухом. Можно нащупать его под волосами, но вряд ли я здесь из-за удара, который его мне оставил. Я очень худ; едва поднявшись на ноги, снова сел.

Жаль, не могу выглянуть в окно. Цепь слишком коротка, она соединяет два кольца: одно в полу, второе на лодыжке. Здесь все так прикованы.

Я пытался поговорить с человеком справа. Удалось понять несколько слов. Он показал мне рану, которая никак не затянется. Жестами объяснил, что скакал (два пальца посажены на третий), бился (его руки натягивают лук). Был ранен в бок стрелой. Я спросил, не моей ли. В ответ он со смехом покачал головой.

Изобразил, как я мечусь в бреду на подстилке, как с криками порываюсь подняться. Устроил целое представление. Похоже, я на время расстался с рассудком и вновь обрел его этим утром. Почему тогда ничего не помню? Не мог же я быть безумен всю свою жизнь. Способен же прочесть этот свиток и писать так же, как в нем написано. Безумца чтению не обучишь, и.

Человек справа схватил меня за руку и велел спрятать все. Я послушался. Через несколько мгновений подошли мужчина с копьем и женщина. Женщина невысокая и юная. На спине и руках у нее отметины от палки. Поколотить бы того, кто их оставил.

Вот только наберусь сил.

Руки женщины скованы цепью тоньше и легче моей. Длины хватает, чтобы женщина могла писать на табличке стилосом. Высокой муж с копьем осклабился, глядя на нас; видно, мы показались ему невероятно забавными. Женщина улыбается только мне. Я понаблюдал; больше никому она улыбок не дарит, лишь поглядывает на них и пишет. Жаль, она не заговорила. Мне хотелось услышать ее голос.

Человек справа говорит, что нас продадут – видать, на галеры. Показав на нас, он отсчитал воображаемые монеты. Я попробовал объяснить, что никому не принадлежу. Человек не понял или же просто не поверил.

Я спрятал свиток и взял его с собой. Вот как все было. Рано утром приходил кузнец и повесил нам цепь на шею. Не всем, а только мне и еще одиннадцати. У каждого из нас на шее кольцо, концы которого скреплены бронзовой заклепкой. Потом кузнец снял оковы с ног: клал их на маленькую наковальню и разъединял зубилом.