Он повернулся, чтобы уйти, и тут Доркас шепнула мне на ухо:

– Севериан, прости, что лишила тебя удовольствия там, наверху. Я вправду не хотела тебе мешать, хотя и люблю тебя.

Где-то невдалеке от нас звонко протрубил горн.

Кровавое Поле, о котором все читатели мои наверняка слышали – хотя некоторые, надеюсь, никогда его не посещали, – находится у северо-западных окраин нашей столицы, Несса, между кварталами армигеров и конюшнями ксенагии Синих Димархиев. Для таких, как я, никогда не бывавших возле Стены, оно достаточно близко от нее, хотя на самом деле от Кровавого Поля до Стены еще несколько лиг извилистых улиц. Сколько участников оно может вместить зараз – я не знаю. Быть может, барьеры, огораживающие участки для каждой пары, – обычно зрители облокачиваются либо сидят на них, как кому больше нравится, – можно сдвигать так, чтобы мест хватало всем. Я был там всего раз, и поле это, с вытоптанной травой и молчаливыми, апатичными зрителями, показалось мне местом странным и изрядно унылым.

На троне я совсем недавно, и все это время был занят делами гораздо более насущными и безотлагательными, нежели мономахия. Хорош этот обычай или плох (я лично склоняюсь к последнему мнению), в обществе, подобном нашему, неспособном ни выжить без поддержания воинского духа на должном уровне, ни позволить себе достаточное количество вооруженных стражей общественного спокойствия, его не искоренить ничем.

Но – так ли уж плох этот обычай?

Эпохи (судя по читанному мною, многие сотни тысяч лет), объявившие его вне закона, получали взамен лишь убийства, явившиеся результатом ссор между семействами, друзьями и знакомыми, – примерно столько же убийств, сколько должен был предотвратить запрет на мономахию. Мало этого, вместо одного умирали двое, ибо закон преследовал убийцу (человека, ставшего преступником не по какой-либо предрасположенности к преступлению, но – лишь волею случая) и казнил его, точно его смерть могла вернуть жизнь пострадавшему. Таким образом, если бы даже, скажем, тысяча законных поединков заканчивалась тысячью смертей (что маловероятно, так как смерть в подобном поединке – явление редкое), но предотвращала пять сотен убийств, положение дел было бы ничем не хуже.

Более того – человек, победивший соперника в поединке, наверняка будет весьма полезен делу защиты государства, да к тому ж произведет на свет более здоровое потомство, тогда как убийство губит и жертву, и убийцу – причем последний, пусть он даже чудом уцелеет, скорее всего, просто более жесток и не превосходит убитого ни умом, ни проворством, ни силой.

Однако сколь же полезна мономахия для всякого рода интриг!..

Еще за сотню шагов до Кровавого Поля мы услышали громко, весьма формально выкликаемые имена. Возгласов не заглушал даже ропот толпы.

– Кадро из Семнадцати Камней!

– Савва с Луга-За-Межой!

– Лаурентия из Дома Арфы! (Этот голос принадлежал женщине.)

– Кадро из Семнадцати Камней!

Я спросил у Агии, кто это кричит таким образом.

– Они были вызваны или бросили вызов сами. Выкрикивая свои имена или приказав делать это слуге, они объявляют во всеуслышание, что явились на поединок. В отличие от противника.

– Кадро из Семнадцати Камней!

Уходящее солнце, диск коего уже наполовину скрылся за непроницаемо-черной Стеной, окрасило небо в гуммигут и пурпур, вермильон и ультрамарин, придавая толпам мономахов и зевак схожесть с иконописными иерархами, на которых нисходит златыми лучами благодать божия, и фигуры людей на глазах обретали вид бесплотный, тавматургический – словно возникли из складок ткани и развеются без следа с первым же посвистом ветра.

– Лаурентия из Дома Арфы!

Где-то неподалеку захрипел, точно задохнувшись насмерть, человек.

– Агия, – сказал я, – кричи: «Севериан из Башни Матачинов»!

– Я тебе не служанка! Ори сам, если хочешь!

– Кадро из Семнадцати Камней!

– Ну, что ты на меня уставился?! И зачем я только пошла с тобой… Севериан! Палач Севериан! Севериан из Цитадели! Из Башни Мук! Смерть! Смерть идет!

Моя ладонь хлопнула ее по шее, чуть ниже уха, и Агия упала наземь, выронив шест с привязанным к нему аверном.

Доркас схватила меня за руку:

– Не нужно было так, Севериан!

– Да нет, с ней все в порядке. Я бил ладонью.

– Она еще сильнее возненавидит тебя.

– По-твоему выходит, она и сейчас ненавидит меня?

Доркас не ответила, а мгновением позже я и сам забыл о своем вопросе – в отдалении, над головами толпы, замаячил в воздухе аверн.

Площадка наша оказалась ровным, обнесенным оградой кругом с двумя входами – один против другого.

– Суд аверна, – объявил эфор, – был предложен и принят! Место поединка – здесь! Время – настало! Остается решить, будете ли вы драться обнаженными или же как-либо иначе. Что скажешь ты?

Прежде чем я успел раскрыть рот, Доркас сказала:

– Обнаженными. На том человеке – доспехи.

Гротескный шлем Септентриона качнулся из стороны в сторону – противник мой возражал. Шлем тот, как большинство кавалерийских шлемов, оставлял открытыми уши, чтобы носящий его мог лучше слышать гресль и приказы командующих. Мне показалось, что в тени за ухом Септентриона я вижу узкую черную ленту, но в тот момент я не смог вспомнить, где видел подобное раньше.

– Ты отказываешься, гиппарх? – спросил эфор.

– Мужчины моей страны обнажаются, лишь оставаясь наедине с женщиной.

– На том человеке – доспехи, – снова крикнула Доркас, – а на этом нет даже рубашки.

Голос ее, столь тихий прежде, зазвенел в сумерках, точно колокол.

– Я сниму их.

Септентрион сбросил плащ и расстегнул плечевые застежки кирасы, тут же упавшей к его ногам. Я ожидал, что грудь у него широка, как у мастера Гюрло, однако ж она оказалась еще уже моей.

– Шлем – также.

Септентрион снова покачал головой, и тогда эфор спросил:

– Твой отказ окончателен?

– Да. – Последовало едва заметное колебание. – Могу лишь сказать, что мне было приказано не снимать его.

Эфор обратился ко мне:

– Полагаю, никто из нас не намерен оконфузить гиппарха, а равно и персону – не стоит и говорить, кто может оказаться ею, – которой он служит. Думаю, наимудрейшим выходом из положения явится предоставление тебе, сьер, иного, равнозначного преимущества. Имеешь ли ты предложения?

Агия, не проронившая ни слова с того момента, как я ударил ее, сказала:

– Откажись от поединка, Севериан. Или прибереги это преимущество на крайний случай.

– Откажись, – сказала и Доркас, отвязывая аверн от жерди.

– Дело зашло слишком далеко, чтобы идти на попятный.

– Принял ли ты решение, сьер? – требовательно спросил эфор.

– Пожалуй, да.

В ташке лежала моя гильдейская маска. Как и все прочие, она была сделана из тонкой кожи и костяных пластинок – для придания жесткости. Сможет ли лист аверна пробить маску, я не знал, однако с удовольствием отметил, как ахнули зрители, стоило мне надеть ее.

– Готовы? Гиппарх? Сьер? Сьер, пусть кто-нибудь подержит твой меч – иного оружия, кроме аверна, в поединке не дозволено.

Я оглянулся в поисках Агии, но она затерялась в толпе. Доркас подала мне смертоносный цветок, а я отдал ей «Терминус Эст».

– Начали!

Первый брошенный лист просвистел у самого моего уха. Септентрион, сжимая свой аверн в левой руке, пониже листьев, метнулся ко мне и выбросил правую руку вперед, словно желая выхватить мой цветок. Я вспомнил, что Агия предупреждала о такой опасности, и прижал его к себе – близко, как только можно.

Недолгое время кружили мы на месте, присматриваясь. Затем я нанес удар по его выставленной вперед руке, и Септентрион парировал его своим цветком. Тогда я занес аверн над головою наподобие меча и тут же сообразил, что нашел идеальную позицию: стебель оказался вне досягаемости противника, а я в любой момент мог ударить или оторвать и метнуть лист.