Я вспомнил место, в котором проснулся, и покивал головой.

– Час был поздний, и мы оба спали. Напились пива, ну и… сам знаешь, что бывает после. Однако посреди ночи меня, должно быть, разбудила Хатхор. Открываю глаза и вижу над собой женщину с кривым ножом. Лезвие блеснуло в лунном свете, лившемся сквозь щели в ставнях, и я схватилась за клинок. Вот, погляди.

Она сняла повязку. На ладони был длинный, хоть и не глубокий, порез. Еще свежая рана была обработана желтой мазью.

– Я закричала, Муслак вскочил, а женщина выбежала. Муслак запер комнату на засов, и только потом мы вернулись в кровать. Дождались, пока кровь перестанет течь, и поговорили. Я думала, мы заперлись, но была… навеселе, знаешь ли, и могла ошибаться. Муслак помнил, как запирал дверь. Он, конечно, осушил несколько чаш пива, однако мог выпить и больше, да не опьянеть настолько, чтобы ночевать в подобном месте с открытой дверью. Так вот, засов лежал на полу. Муслак подобрал его и вернул на место.

Я спросил, как женщина проникла в комнату. Нехтнефрет пожала плечами.

– Вот ты мне и скажи.

– Тотмактеф? – улыбаясь, попросил Канджу.

– Есть у меня догадка, – сказал писец, – и благородный Канджу с ней согласен. Эта женщина – если она та самая, которую видели остальные, – часто ходит в сопровождении большой черной кошки. – Он помедлил, а затем спросил у меня: – Ты когда-нибудь видел леопарда, Латро?

– Не знаю. Может быть. Шкуру его точно видел этим утром.

– Да, думаю, ты видел ее в храме Упуата. У нашего народа всякий первосвященник носит шкуру леопарда как знак принадлежности к сану. Раз уж ты видел эту шкуру и помнишь ее сейчас, то должен иметь кое-какое представление о размерах леопарда. Он куда крупнее обычной кошки, но меньше льва.

Я кивнул.

– Эта кошка примерно такого же размера, только она черная, а не пятнистая. Она могла бы влезть в окно по наружной стене гостиницы. Я частенько видел, как кошки карабкаются по глинобитному кирпичу. Оказавшись внутри, она могла приподнять засов зубами.

Нехтнефрет изобразила сомнение, каковое испытывал и я сам.

– Ее могли натаскать на это, – утверждал Тотмактеф. – Мы и не таким трюкам животных обучаем.

– Бабуин подошел бы лучше, – заметила Нехтнефрет. – Его и натаскивать проще, и лапы у него как руки.

Я согласился, прибавив:

– Судя по словам Нехтнефрет, женщина сбежала, увидев, что спавший в комнате мужчина.

– Муслак.

– проснулся. Стала бы она бежать, если бы ее стерегла огромная кошка?

Нехтнефрет прибавила:

– Муслак держал у кровати меч.

– Ты видела кошку? – спросил я.

Она покачала головой.

Тотмактеф сказал:

– Мужчина с мечом убил бы зверя в мгновение ока. Женщина просто не хотела лишиться питомца. К тому же она могла отправить его в коридор, сторожить дверь.

Я спросил писца, уверен ли он – и Канджу, – что эта женщина с нами на борту.

Ответил Канджу:

– Может показаться, что она на корабле с самого начала, хотя выходит лишь по ночам.

Я предложил осмотреть корабль, поискать ее. Тотмактеф напомнил, что это уже было сделано. Мгновение назад я спросил Урея, принимал ли я участие в осмотре. Он говорит, что на сей раз я не был числе искавших.

Я сижу в тени и записываю. Мы только что проплыли мимо трех кораблей, груженных лесом; Муслак говорит, что они плывут из дельты в Уаст. А у таинственной женщины, случаем, нет своего корабля? Или лодки, на которой она преследует нас? Урей необязательно говорит правду.

Я перечитал записанное. Спешу прибавить: сегодня мы с Муслаком постараемся заночевать в одной гостинице. Сговорились еще и на том, что я буду бдеть всю ночь.

Скарабей должен меня направлять, но у него нет крыльев. Без сомнений, они отломались.

Всезверь[375]

Кошка, что сопровождает женщину, просто ужасна. Сейчас-то легко писать, будто я не испугался; но какой смысл тут душой кривить? Если уж я сам не могу доверять тому, что пишу, зачем тогда дневник? К тому же страх – неизменный спутник всего, чего боятся. Любой человек, когда-либо ходивший по земле, испытает страх, глядя в глаза пантере.

Мы в Уасте Тысячевратном. Я сказал Митсерэу, что в городской стене не бывает тысячи врат. Не может же она состоять из одних дырок. В Уасте нет стены, сказала Нехтнефрет, а мужество солдат – лучшая оборона, в какой нуждается Кемет. Муслак возражает: никто, мол, не устоит перед Великим царем и никакая стена не защитила бы Кемет от его полчищ.

Позднее я поговорил на рынке с одним эллином, тоже назвавшим этот город тысячевратным. Тысяча врат, объяснил он, это все врата городских храмов и врата внутри святилищ. Вот их-то может быть тысяча, святилищ здесь и впрямь много; Муслак говорит, что во всех кеметских храмах имеется множество отгороженных вратами помещений.

Было уже поздно, когда сошли на берег. Мы сняли две смежные комнаты на верхнем этаже этой гостиницы и скромно поужинали. Муслак сразу засобирался на боковую; сон ему нужен, чтобы справно исполнять обязанности капитана, однако на ночь он, готовый вскочить при малейшем шорохе, положил под боком меч. У Нехтнефрет сна не было ни в одном глазу; Митсерэу обещала спать урывками, не давая заснуть мне. Она держалась не так хмуро, как мы, и пыталась взбодрить нас шутками и смехом.

– На мне проклятье, – сообщила она. – Мне нужно выпивать по пять чаш пива и спать до полудня, иначе потеряю свою красоту.

Она хочет новый парик, и чтобы я непременно купил его здесь.

Мы занялись любовью, а после я заступил на пост. Дверь оставил приоткрытой на ширину пальца, чтобы все слышать. В коридоре было слишком темно, и я ничего там не видел. Вскоре по тихому дыханию Митсерэу я понял, что она спит. На наш этаж поднялся хозяин гостиницы со светильником – проводил нового постояльца в комнату и помог устроиться. Затем он ушел, и я услышал, как деревянный засов входит в металлические пазы. Прошло, как мне показалось, много времени – не могу сказать, сколько именно, – и свет под соседней дверью погас. Потом началась пьяная ссора в комнате под нами, которую делило не то трое, не то четверо чужих друг другу людей. Через некоторое время она прекратилась; я и сам чуть не уснул, сидя на табурете. Стряхнув с себя сон, прошелся по комнате, достал меч и отрабатывал приемы, пока зевота наконец не ушла. Только потом снова спрятал клинок в ножны.

Из коридора донесся звук гонга – тихий, словно звон металлической чаши. Прозвучав лишь раз, больше он не повторился.

От его звука я наполнился благоговением, и страхом.

Меня словно окутали сети злого сна. Я поднялся, снова обнажил Фалькату и прихватил табурет. Не было слышно ничего, ни единого звука, и все же я знал, что в коридоре не пусто. Нечто ждало меня снаружи.

Толкнув дверь ногой, я шагнул за порог. Возможно, мне доводилось перебарывать страх сильней испытанного в тот момент – в памяти моей ничего не держится, и друзья подтверждают это, – но я сомневаюсь. Если бы потребовалась еще хоть капля мужества, открыть дверь я бы уже не решился.

В коридоре стояла тьма, черная, как почва Кемета. В противоположном конце, у лестницы, вновь прозвенел гонг, еле слышно. Я подошел к лестнице и стал спускаться по ступеням, двигаясь медленно и осторожно, ибо не видел ни зги. Нехтнефрет говорила про женщину в ожерелье, увешанную драгоценностями. Никакой женщины я не заметил и не мог вообразить, чтобы такая особа звонила в гонг. Я был напуган. Мне не нравится писать об этом, но это правда. Что за муж, спрашивал я себя, испугается бабы? Но, видимо, знал, что это не женщина. Уже тогда. В воздухе висел острый запах, терявшийся в общей вони. Не знаю, чем пахло, но это был не сладостный аромат, какой любят дамы.

Этажом ниже было тихо, как и на нашем, только еще темнее. Я прошел вдоль коридора, проверяя дорогу табуретом и мечом.