Примерно так же дело обстоит и с именами. Основной принцип ономастики «Книги…», по словам Вулфа, – «как названо, то и есть» (everything is just what it says it is). Обитатели Содружества, как правило, носят имена христианских святых. Чудовища названы в честь чудовищ. Инопланетяне – в честь малоизвестных богов и ангелов. Иногда имена служат подсказками: обращая на них внимание, читатель может куда быстрее Севериана сообразить, кто такие Доркас (букв. «Серна» – см. девятую главу «Деяний Апостолов») или доктор Талос.

Названия глав более важны, чем обычно в романах. Севериану кажется, что на монете, данной ему Водалом, изображено лицо женщины, но стоит вернуться к началу главы…

«Книга Нового Солнца» – безусловно, постмодернистский роман, но даже для постмодернизма он необычен.

С одной стороны, модель текста и мироздания вполне привычна и узнаваема. Да, Урд – это «Земля» после конца истории, да, культура исчерпала себя («Многое мы испробовали, но все впустую», – говорит старый Автарх), и мир существует на ее перетасованных обломках, которые можно лишь иронически переосмыслять.

Прямых и косвенных отсылок у Вулфа действительно множество: Пруст (столь любимый Вулфом, что он начал роман «Пятая голова Цербера» прямой цитатой из «По направлению к Свану»), Кафка («В исправительной колонии»), Борхес («Вавилонская библиотека», «Книга вымышленных существ», «Фунес, чудо памяти» и др.), Мервин Пик («Горменгаст»), не говоря уж о мифах, сказках и религиозных писаниях.

«Сказание об ученом книжнике и его сыне», вставная история из второго тома, соединяет миф о Тесее (вполне очевидно), «В кругу развалин» Борхеса (менее очевидно) и подлинный эпизод Гражданской войны в США – сражение броненосцев «Монитор» (в сказке – чудовище-«минотавр») и «Вирджиния» (в сказке – «Страна Дев»). «Сказка о мальчике по прозванию Лягушонок» из третьего тома отождествляет Моисея, Ромула и Маугли, прибавляя к мифу и сказке историю Дня благодарения (откуда в текст Вулфа пришел дикарь по имени Скванто).

Многие критики, желая доказать, что Вулф не просто какой-то там фантаст, а Настоящий Писатель, особенно упирают на то, что Севериан, как и подобает в (пост) модернистской литературе, является «ненадежным рассказчиком». Конечно, в семидесятые годы этот прием еще не был так затрепан, как сегодня, но подлинные литературные достоинства «Книги…» в ином – хотя бы потому, что Севериан как рассказчик вполне надежен, насколько вообще может быть надежен любой рассказчик (а Вулф явно полагает, что не очень-то). Севериан несколько раз повинен в умолчании, он время от времени старается интерпретировать события в свою пользу, но, за единственным (и важным!) исключением, не лжет и не пытается лгать. Как правило, он честно излагает свою историю, как она ему виделась, – другое дело, что обычные для него вещи (зеленая луна, звезды, видимые днем, или горы, все до единой превращенные в гигантские статуи) он упоминает мимоходом, полагая их вполне банальными. Здесь читателю стоит быть повнимательнее.

То же касается и пресловутых «загадок текста». Раскапывать их не надо. Все, что по-настоящему важно, рано или поздно будет объяснено, причем прямым текстом, нужно это лишь заметить. Так, например, тайну гильдии палачей, в которую Севериана посвящают в начале первого тома, он раскрывает нам в начале третьего. Порой читатель должен соотнести сведения, данные в разных местах книги (Атриум Времени и Последняя Обитель имеют одинаковую природу, почему и попасть в них можно лишь одним путем, вне которого они просто не видны). Что не сказано прямо – не принципиально важно. По сути, из ключевых моментов «Книги…» только два не разъясняются в ней самой: что за крылатое существо Севериан увидел в книге Автарха и что произошло с Хильдегрином в каменном городе. Потому-то Вулф именно эти эпизоды и рассматривает так подробно в «Урд Нового Солнца». Мир – не только Урд, но и наша Земля – странное место в странное время, и читатели должны быть начеку.

Но, повторяю, все это – типичные черты постмодернизма, и Вулф тут следует путем Набокова.

Необычность «Книги…» связана с тем, что Вулф – католик, причем практикующий: он ходит в церковь, исповедуется и подходит к причастию. «Книга Нового Солнца», как писатель не раз подчеркивал, содержит «импликации его веры».

Джин Вулф написал сочинение в жанре, который настолько вышел из моды, что я опасаюсь, не отпугнет ли читателя его название: аллегорический христианский роман[9]. На случай, если я прав в своих опасениях (меня бы отпугнуло!), сразу уточню: речь идет не о той аллегории, которую отвергал Толкин и практиковал К. С. Льюис. Во всей «Книге…» есть лишь два эпизода, которые имеют смысл только в прямом соотнесении с Библией (превращение воды в вино и встреча Севериана с Тифоном). На остальных сотнях страниц Вулф делает примерно то же, что, ровно тремя веками раньше, Джон Баньян в «Пути Паломника»: рассказывает историю о странствии души.

Когда Вулфа спрашивали: «А Севериан – это Христос?», он терпеливо отвечал: «Не Христос, а христианин», то есть тот, кто пытается уподобиться Христу. На уровне фабулы «Книга Нового Солнца» предстает набором разрозненных сцен, многие из которых никуда не ведут. Одни существа, встреченные Северианом, не только не появятся больше, но даже и не будут упомянуты; другие же неожиданно возникнут через том-другой. Причина проста: не столь важно, как тот или иной эпизод продвигает сюжет; важно, что происходит с Северианом, что готовит его к той роли, которую он принимает в финале.

Поэтому главный вопрос «Книги Нового Солнца» – вовсе не «Кто сестра Севериана?»[10] и т. п., а «Действительно ли за всеми событиями стоит воля Предвечного?» Для Вулфа ответ, несомненно, «да». А для читателя?

В том и заключается своеобразие романа: это постмодернистский христианский текст, где и герой, и читатель должны совершить «прыжок веры», потому что любое утверждение, любой вывод могут быть поставлены под сомнение.

«Вседержитель от нас бесконечно далек, – сказал ангел, – и, таким образом, бесконечно далек от меня, пусть даже я парю куда выше, чем ты. О его воле мне, как и всем остальным, остается только догадываться».

Поэтому вполне возможно, так сказать, атеистическое прочтение дилогии, представленное в книге Питера Райта «Наблюдая за Дедалом»: все, что происходит с Северианом, – лишь манипуляции нескольких групп инопланетян, которые действуют в своих интересах и о воле Вседержителя (если Он существует) не имеют представления. Вулф – католик и именно поэтому изобразил не мессию, а одураченного псевдомессию, то есть, собственно говоря, антихриста.

Логично? Да. Обессмысливает книгу? Как мне кажется – полностью.

В романах не раз возникает образ Севериана и других героев как актеров чужой пьесы, марионеток, которыми управляет незримая длань. На фабульном уровне – длань инопланетная, безусловно. Но, как сказано у Пелевина, «вся фишка в том, что сознание Будды все равно находится в руках Аллаха», или, применительно к данному случаю, фишка в том, что путь Севериана – палача, прелюбодея, убийцы – есть путь христианина, в любом случае направляемый Предвечным. Кто приходил к блудницам и мытарям? Вот именно[11].

В эссе «Гелиоскоп» Вулф напоминает: единственный предмет, о котором мы точно знаем, что его сделал Христос, – это бич. Так как же тогда, спросили писателя однажды, как же понимать название первого тома? «Тень палача»: Севериан, подмастерье гильдии палачей, – лишь тень Вышнего Пыточника? Нет, ответил Вулф, палач стоит перед осужденным, закрывая от него солнце – то есть Бога, – и превращается в сатанинскую фигуру.

Между тем одни критики (Дэвид Уингроув) восприняли «Тень палача» как типично фэнтезийное название, остались довольны и прочитали роман соответственно, другие (Джон Клют) восприняли название так же и остались недовольны, потому что прочитали роман не как героическое фэнтези – и справедливо. Сам Вулф, к слову, определяет жанр «Книги…» как «научное фэнтези» – «научно-фантастическую историю, рассказанную с точки зрения фэнтези, с его привкусом».