– Сам он недавно оттуда и сможет стать мне проводником, а после, если захочет и заручится согласием матери, пусть продолжает дела, приведшие его в Бланко. Куойо, да будет вам известно мой сын… младший из трех сыновей.

Вздохнув, я повернулся к Море.

– Как жаль, что бессмертные боги не благословили нас с женой дочерями! Вот в чем я завидую брату Инклито с тех самых пор, как познакомился с…

– Запела! – воскликнул Терцо. – Снова поет!

– Слышу, – ответил я. – Слышу и с трудом говорю, не сбиваясь. А тебе посоветую, невзирая на ее пение, помолчать… по крайней мере до времени.

– Кто поет? Где? – удивилась Джали.

– Та, кого слышим лишь мы с полковником Терцо. На самом же деле его сие не касается ни в коей мере, а вас, остальных, – тем более.

С этим я вновь ненадолго умолк, внимая пению Взморник, рокоту волн и крикам морских птиц.

– Некогда я заявил, что у тебя нет никаких волшебных сил, – подал голос дюко Ригольо.

– Вот как? Что ж, это чистая правда.

– Заявил, но теперь понимаю… вижу, что был неправ. Сейчас ты наложил какие-то чары вот на него, на Терцо, а ведьму, сидевшую поверх клубов дыма, я видел сам.

– Да, помню. Видел.

– Еще Терцо рассказывал, как гуртигр нес за тобою мясо, а после, бросив тушу там, где ты велел, ушел восвояси. То же самое рассказывал и часовой, карауливший лагерь.

Кучер Инклито кивнул, подтверждая его правоту.

– Рядовой Куойо объяснять нам что-либо не пожелал, и сейчас я понимаю его много лучше, чем во время прошлого разговора. Похоже, более мне возможности поговорить с кем-либо из вас не представится, и посему я хотел бы кое о чем спросить. Нет, не о том, имеются ли у тебя эти силы: ответ мне уже известен. Куда интереснее, как ты заполучил их и к чему намерен применить.

– Ему боги благоволят! – видя, что я молчу, объявила Мора. – Был бы ты лучше, чем есть, может, и тебе бы благоволение оказали!

– А еще он, говорят, с Прежним народом на короткой ноге, – добавила Джали, – и…

Слова ее заглушил поднявшийся гвалт, гул голосов, включая и голос дюко Ригольо. Прикрыв (возможно, не без помощи жуткой усталости) глаза, я постарался запечатлеть в памяти ее тон, вспомнил джунгли Зеленого, Жилу, и послушно нахлынувший сон закружил, понес меня сквозь бесконечную ночь.

Написав эти слова насчет сна, я пробовал было уснуть: вроде и место для паузы как раз подходящее, а мою повесть вполне можно продолжить, продвинуть еще чуть вперед на утро… Как тихо сделалось в доме, стоило всем разъехаться! Казалось бы, тишина сама по себе должна навевать дремоту, но нет, не тут-то было: на сердце беспокойно, и посему я неописуемо рад любому шороху – хоть скрежету когтей Орева, хоть негромким шагам и вздохам Куойо с Джали.

Еще мне очень, очень хочется описать Круговорот Красного Солнца так, чтобы ты, Крапива, увидела его воочию, так, чтоб его сумел увидеть любой, кто все это прочтет. Сумел ли я показать тебе джунгли Зеленого? А болота, а лютых болотных жителей? А исполинские деревья с лианами, льнущими к ним, словно невесты? А Град Ингуми, чащобу высоких башен, рассыпающихся на глазах, истлевающих, точно лик благородной особы в могиле?

Конечно нет. Невзирая на все старания, выше расплывчатых, туманных намеков я так и не поднялся.

А если так, много ли проку в стараниях?

Одним словом, Крапива, оказались мы посреди совершенно безлюдной, пустынной улицы. Пустынной, да, однако не такой уж тихой: роли прохожих и проезжих приняли на себя камни, что, время от времени выпадая из стен обветшавших домов, катились по мостовой и наконец замирали под охраной пышно разросшихся сорняков.

– Гляди! – воскликнула Мора, указав в небо.

Подняв взгляд, я увидел над головой сияющий кроваво-алым диск солнца, такого огромного, что, вытянув вперед руку, не сумел целиком прикрыть его ладонью. Повсюду вокруг него мерцали звезды, и мне показалось, что с помощью всего этого Иносущий пытается известить меня о чем-то важном, что это солнце, подобное громадному углю из печи, свалилось с какой-то ветхой стены, точно камень, а звезды, прекрасно различимые даже среди бела дня, проросли вокруг сорной травой. Увы, изобразить для тебя этот бескрайний разрушенный город мне не по силам. Будь я художником, мог бы нарисовать, начертать его здесь, на тоненькой серой бумаге, подаренной другом, хозяином писчебумажной лавки, прекрасными черными чернилами его собственного изготовления… А знаешь, представь, что я так и сделал! Представь и скажи, что б ты сейчас увидела. Что б ты могла увидеть? Пару сотен полуразрушенных домов, пару сотен пятнышек на фоне серого (в действительности – дремотно-лилового) неба и черное (каким ему еще быть на подобном рисунке?) солнце, взирающее на все вокруг, ничего не видя?

Чтобы понять все до конца, вообрази это небо и подними над собой. Вообрази и держи в памяти всю картину. Только не слова. Только не мои слова. Только не пятна чернил на бумаге, а образ. Небо… небо, но не голубое – скорее, лиловое и даже иссиня-черное; небесную твердь, что прекрасно видна хоть ночью, хоть днем, совсем как на родине, однако безмерно далекую и холодную. Да, на безлюдной, лежавшей в руинах улице было довольно тепло, но от темного неба так и веяло стужей, а посему я нисколько не сомневался: вскоре холод дотянется и сюда, настигнет нас, причем еще до того, как кроваво-алое солнце действительно скроется за горизонтом!

– Как мы тут оказались? – встревоженно осведомился Шкура.

– Где мы, Инканто? – вторила ему Мора.

Я, покачав головой, не ответил ни слова.

– А ну, прекрати! – рыкнул кучер Инклито.

Обернувшись, я обнаружил, что его окрик обращен к Джали, избавляющейся от одежды.

– Взгляните! – воскликнула она. – Взгляните на меня!

Изношенное исподнее упало к ее ногам, и она сделала пируэт, завертелась волчком, выставив на всеобщее обозрение полушария грудей, тонкую талию, узкие бедра.

– Здесь что, воздух с ума сводит? – пробормотала Мора.

– Именно, – подтвердил дюко Ригольо и вдруг пал передо мной на колени. – Освободи руки! Больше ни о чем не прошу. Смилуйся, освободи руки! Во имя любви к Предвечному…

Услышавший это слово впервые, я лишь взглянул ему в глаза, стараясь догадаться, что оно может значить.

– Сам знаешь, я – человек гордый. Гордый, но сейчас молю… Вспомни, молил ли я о пощаде? О сохранении жизни?

– Твое Великолепие, – начал было Морелло, – разве…

Однако Ригольо не стал его даже слушать.

– Умоляю, Инканто. Для меня это важнее жизни. Кто бы ты ни был, что бы собой ни представлял, сжалься надо мной! Яви милосердие!

Я кивнул Шкуре:

– Разрежь веревки.

– Не надо! – воскликнул Сфидо.

– Уж не боишься ли ты, что он сумеет сбежать и останется здесь? – осведомился я и, не дожидаясь ответа, повернулся к Шкуре: – Освободи его. И остальных тоже. Уважим просьбу. Надеюсь, они так и сделают.

Шкура, с трудом оторвав взгляд от Джали, вынул нож (небольшой, куда меньше ножа Жилы) и перерезал шнур, стягивавший руки Ригольо за спиной. Ригольо, потирая запястья, рассыпался в благодарностях.

– Эта улица тебе знакома, – заговорил я. – Ты узнал ее с первого взгляда. Что ж, человек ты действительно гордый… чересчур гордый, чтоб радоваться чувству признательности. Поделись со мной знаниями и можешь считать, что ничем мне не обязан. Что отблагодарил меня в полной мере.

– Наверняка сказать не смогу, – пробормотал он, во все глаза глядя вокруг, – однако… однако…

Спустя пару секунд из уголка его рта тонкой струйкой потекла кровь. Вначале я не на шутку встревожился, заподозрив в нем ингума, сумевшего меня обмануть, но нет, он попросту прокусил губу.

– Как тихо здесь, – заметила Мора, не снимая ладони с рукояти меча.

Эко, держа наготове иглострел, обвел пристальным взглядом темные зияющие провалы окон.