Было во времена юности нашего круговорота, то есть во времена вовсе не такие уж давние, одно уютное, тихое поселение, отличавшееся от всех окрестных только тем, что принадлежало лучшему из великанов. Великан тот жил в огромном белом замке за пределами поселения, которым владел, и поселенцев беспокоил разве что изредка. Правду сказать, громадный, невероятно сильный и простоватый, был он так добр, и щедр, и мудр, и отважен, что лучшего владельца жители того поселения даже представить себе не могли. И править сами собой хотя бы вполовину так же замечательно, разумно, как он, не смогли б тоже.

Вы, наверное, думаете, что такой порядок радовал поселенцев всех до единого, и, нужно отдать им должное, многие вправду были довольны… но многие другие – нет.

– По какому такому праву он больше нас вымахал? – спрашивали они друг дружку.

– По какому такому праву вынуждает нас дураками выглядеть рядом с собственной мудростью?

– По какому такому праву он нас богаче? – ворчали они.

А еще говорили:

– Веселый такой, жизнерадостный, аж противно! По какому-такому праву он улыбается да насвистывает, когда дела – хуже некуда?

– Будь я так богат, тоже был бы весел да храбр, – толковали они меж собой, когда великан их не слышал, и думать не думали, что великан мудр, весел и храбр, хотя нет у него ничего, кроме дочери.

Дочь его росла большой, сильной, совсем как он сам, но означало это, что она чересчур велика, чтоб считаться красивой. Кроме того, по молодости лет ей, как это ни печально, очень недоставало мудрости. В академию поселения она пошла вместе с дочерьми обычных поселенцев, но выделялась среди них, будто корова на птичьем дворе. Девчонки из поселения потешались над ней до тех пор, пока она как-то, выведенная из терпения, не задала им взбучку, расшвыряв по углам полкласса. После этого академия, как часто случается с Корпо, разделилась на две партии. В одной из них оказалась дочь великана. Другую составили все остальные, даже наставники.

Так продолжалось около года, до самого появления новенькой, новенькой девочки, оказавшейся красивее первой красавицы и смышленее первой умницы во всей академии. Ясное дело, каждой девчонке захотелось стать ее лучшей подругой. Как же они удивились, когда она остановила выбор на дочери великана! А уж как разозлились!..

После этого академия так и осталась разделена на две партии, причем вторая по-прежнему намного, намного превосходила числом первую… зато в первой имелась девчонка, побеждавшая во всякой игре либо состязании, где требовалось бегать и прыгать, а также девчонка, блиставшая ярче всех и в арифметике, и в сочинениях, и во всех прочих предметах. Тут уж многим из других девчонок захотелось примкнуть к ней. Некоторых вроде как и обнадежили, допустили, но спустя два-три дня дали понять, что взаправду своими их не считают.

Может, кто из вас и подумает: какой же это счастливый конец… но если так, вам просто не приходилось бывать в заведениях вроде той академии, где на дочь великана бычились все поголовно.

– Замечательная история, – сказала Море Фава. – Просто замечательная. За нее и проголосую, и, думаю, ты можешь выиграть.

Мора отрицательно покачала головой.

– Великан ничего не скажет, – повернувшись к дочери, объявил Инклито. – Ему своих печалей хватает, и, может, поэтому он не всегда замечает печали других. Но это ладно. Мне бы хотелось послушать, что скажет наш гость. Инканто?..

– По-моему, – заговорил я, вспомнив собственную хронику виронской карьеры патеры Шелка, – лучшие истории – те, что правдивы. Те, что рассказчик принимает ближе всего к сердцу. Таким образом, твой рассказ, Мора, один из лучших, какие мне только доводилось выслушивать.

Инклито, понимающе, степенно кивнув, повернулся к матери:

– Кто следующий? Ты или я?

– Ты, – ответила ему мать.

Было это десять лет тому назад, во время войны с Элено. Меня поставили во главе сотни бойцов, и служили в моей сотне два брата. Звали их Вольто и Мано, и ненавидели оба друг дружку – страсть. Узнав, насколько, я старался держать их порознь, но когда у тебя под началом всего сотня человек, с возможностями для этого, знаете ли, небогато.

Вольто был высок ростом, тощ, с лица непригляден, угрюм. Непригляден… нет, не как я – меня-то таким лицом Пас наделил. Непригляден из-за неприглядных мыслей в голове. Заставлять таких, как он, работать – сущая каторга: сам больше трудов положишь, чем от него пользы добьешься, но дрался неплохо, да, этого не отнять.

Младший из них, Мано, в сравнении с ним казался – что день против ночи. Всегда бодр, весел, работал не покладая рук, всем нравился и храбрый к тому же был. Отважный юноша… но все это ничего не меняло: ненавидел он Вольто не меньше, чем Вольто его. Однажды рассказал мне, что, когда мелким был, Вольто бил его без пощады всякий раз, как только мать с отцом по делам куда-то уйдут, а раза три-четыре чуть до смерти не убил.

Элено мы одолели, а после задержались на время в их поселении, стараясь вернуть все ими награбленное. Комендантский час, с наступлением темноты всем велено дома сидеть, а чтоб на улицы никто не совался, я штурмовиков расставил по одному почти на каждом углу. И снова, совсем как с дочерью, за собственными печалями да хлопотами позабыл о чужих. И пожалуйста: Мано поставлен на углу в караул, а кто-то прихворнул, и мой сержант взамен хворого посылает Вольто. Посылает сменить Мано на посту под конец его дежурства.

Выстрел. Все бегом помчались посмотреть, что стряслось, глядят: Вольто убит. Когда я к нему подошел, уже и говорить не мог. Ясное дело, каждый подумал, что Мано дождался прихода смены, а там пристрелил его. Каждый, кроме меня. Мано, конечно, все понимали и не винили особенно, но все равно, убийство есть убийство.

Устроили суд. В судьи призвали нового офицера, майора, не знавшего ни того ни другого. Сейчас я, пожалуй, скажу, что это по справедливости, однако в то время думал наоборот. Прихожу повидать Мано туда, где его заперли, и говорю:

– Зачем ты это сделал? Тебя ж повесить теперь собираются. Что я им возражу?

И еще долгое время вытягиваю из него всю историю. Наконец Мано говорит:

– Он убить меня собирался, а проделать все так, чтоб вся наша семья после делала вид, будто меня вообще не было никогда. Сам сознался. «И камня на могилу не жди», – вот как сказал. До конца дней этого не забуду. Я-то думал, опять он все врет, опять на испуг брать пробует. Он же такой… собираешься объезжать лошадей, помни, что лошадь навсегда запоминает плетку, а собираешься говорить с Вольто, помни, что правды от него ждать нельзя. Вольто скорее соврет, чем правду скажет. Даже если нет надобности, соврет все равно. Ему от этого кажется, будто он умнее тебя.

– Так он стрелять в тебя собирался? – уточняю я. – Тебе первым выстрелить пришлось?

А Мано молчит. Только головой качает.

– Расскажу об этом майору, назначенному в судьи, – говорю ему. – Ты же всем по сердцу, и штурмовик ты, все знают, хороший. Ребята с этим майором уже говорили, да и он тоже о вас с братом слыхал. Сам, конечно, отнекивается, но что-то да должен был слышать. Поселение тут малолюдное, всякий у всех если не на виду, так на слуху.

– Нет, – говорит Мано.

– Ну как так «нет»? – говорю. – Вот ты устал, в голове только одно: поскорей бы вернуться к себе в кантонмент да спать улечься. Вот к тебе смена идет, а это он. Видишь ты его лицо, взгляд, поднимает он пулевое ружье, чтоб в тебя выстрелить… потому и пришлось тебе его пристрелить.

– Нет, капитан, – отвечает Мано, – это ж обман выйдет. Боги обман от правды отличат сразу, да и судья тоже.

Оставил я его в покое, ушел, и тут является ко мне мой сержант: он, дескать, ружья обоих осмотрел. Из ружья Вольто стреляли: и пороховой гарью до сих пор пахнет, и даже гильза пустая осталась в патроннике, а ружье Мано чистое.