– Крайт был моим сыном. И сыном Жилы. И ты… ты ведь обо всём догадался, не так ли, раджан?

Казалось, с нами заговорил покоящийся в гробу труп.

– Ты, дочь моя, знала обо всём этом чересчур много, – кивнув, подтвердил я. – И изо всех сил старалась выяснить ещё больше.

– По-твоему, нам нет никакого дела…

– До собственных детей?

Я хотел было возразить, но сразу же осознал, что всегда именно так и думал.

– Однако мы вовсе не равнодушны к ним… поскольку вы неравнодушны к своим.

На этом Джали умолкла, и я нисколько не сомневался, что больше она уже не заговорит. Лицо её под розовым кремом, румянами и пудрой побледнело, как мел.

– О чём это она? – спросила ты.

– Чтоб затеряться среди нас, им приходится подражать нам во всём, даже в проявлениях чувств. Большую часть их потомства вскоре после рождения пожирают рыбы…

– Рани? – прохрипела Джали. – Рани?

– По-моему, она имеет в виду тебя, – пояснила тебе майтера.

– Она едва не погубила меня. Не желаю я с ней разговаривать, – ответила ты, но Джали из объятий не выпустила.

На губах Джали мелькнуло нечто вроде улыбки.

– В Гаоне у него было столько рани… где ж тут одной всех прикончить… наклонись ниже.

Ты, словно бы поневоле, склонилась к ней.

– Без крови у наших детей нет разума…

– Молчи! – вскричал я.

– Ближе, рани… это страшная тайна…

– Ты же весь собственный род предаёшь, – напомнил я.

– Ненавижу я собственный род… пожалуйста, слушай, рани…

– Да-да, – прошептала ты, – я тебя слышу.

Майтера коснулась моей руки. Смысл её жеста я понял сразу [и я тоже], однако отсылать её прочь не стал.

– Их разум… берётся из вашей крови. Их разум – ваш разум. Вот я давным-давно… выпила крови вашего малыша-сына. А Крайт был моим сыном… единственным выжившим с разумом, взятым у вашего…

Тут она поперхнулась, захрипела, и продолжение я расслышал с немалым трудом, хотя склонился к ней столь же близко, как ты:

– Без вас мы попросту звери… неразумные звери, умеющие летать да пьющие кровь по ночам…

С этим она и умерла, и тебя, Крапива, тоже ждёт гибель, если ингуми прознают, что ты услышала от неё. Мало этого, ты можешь погибнуть, даже если им станет известно о моём возвращении: они ведь наверняка решат, что я рассказал тебе всё.

Не стоило мне возвращаться. Не стоило.

[На этом повесть, собственноручно написанная им для нашей матери, завершается.]

Войдя, протонотарий Пролокутора с подобострастным поклоном подал Пролокутору сложенный лист бумаги. Стоило ему удалиться, сия невысокая, изрядно пухлая, однако весьма, весьма важная особа заговорила:

– Покорнейше прошу прощения. По всей вероятности, дело это – сущий пустяк.

Седоволосый человек, к которому он обращался, с улыбкой кивнул.

– Подобное доверие со стороны Твоего Высокомудрия для меня весьма лестно.

– Шёлк… Хор-роший! – заверил Его Высокомудрие Орев.

– Не сомневаюсь, оно вполне оправданно.

Развернув бумагу, Пролокутор прочёл написанное, смерил посетителя серьёзным, без тени улыбки взглядом и перечёл записку ещё раз.

– Разумеется, у тебя нет причин доверять мне. Я понимаю…

Пролокутор поднял пухлую ладонь, призывая его к молчанию.

– Это касается тебя. Не стану сего скрывать, спрошу немедля, открыто, прямо: готов ли ты положиться на мои суждения и… благоразумие?

– Куда охотнее, чем на собственные, Твоё Высокомудрие.

– Тогда скажу вот что: послание это касается тебя, но я не смею дать его тебе для прочтения, а суть изложу сам, когда сочту сие уместным. Согласен ли ты по собственной воле помочь мне?

– Более чем, Твоё Высокомудрие.

– Фе-но-ме-нально, – отчеканил Пролокутор и бросил взгляд в сторону изукрашенных нарисованными цветами фарфоровых часов. – До начала менее часа, а нам обоим желательно уделить по нескольку драгоценных минут личным молитвам. Позволь мне говорить лаконически.

– Сделай одолжение, Твоё Высокомудрие.

– Во-первых, всю работу я предоставлю тебе, хотя читать внутренности жертв собираюсь сам. Приготовься обратиться к молебщикам, к преданным почитателям бессмертных богов.

Седоволосый согласно кивнул.

– Во-вторых, должен предупредить: в городе объявились некие чужеземцы – так сказать, иножители, по слухам, задавшиеся целью увезти тебя на Синий. Вчера вечером я посылал к тебе моего коадъютора, дабы предупредить тебя, предостеречь касательно сих… пришлецов. Увы, в гостинице он тебя не застал, но… отчего ты на меня так смотришь?

– Р-резать – нет!

– Пустяки, Твоё Высокомудрие, – заверил его седоволосый. – Не обращай внимания. Будь добр, продолжай.

– Дело в том, что наше торжественное жертвоприношение может предоставить им великолепнейшую возможность для… Сам ты, весьма вероятно, непривычен проникать в коварные умыслы зложелателей. Со мною, поверь, дела обстоят прямо противоположным образом. Будучи намерен умыкнуть тебя, я счёл бы помянутое выше торжественное жертвоприношение превосходным моментом для осуществления сих замыслов.

– Я буду крайне осторожен, Твоё Высокомудрие.

Пролокутор недоверчиво поднял бровь.

– Да уж, будь добр. Знаю, ты по характеру смел, отважен до безрассудства. Внуши же себе кротость голубки и осмотрительность черепахи. Возможно, и то и другое весьма тебе пригодится.

– Постараюсь, Твоё Высокомудрие.

– Надеюсь. Надеюсь, – пробормотал Пролокутор и вновь бросил взгляд на часы. – И, наконец, сие сообщение. С тобою желает поговорить генералиссима Мята. Бесплодных задержек можешь не опасаться: она здесь, у меня во дворце.

Протонотарий препроводил его в небольшой, однако роскошно обставленный кабинет на том же этаже. Мята с серьёзной миной, крепко стиснув подлокотники кресла на колёсах, ждала его возле окна.

Войдя, он поклонился, отчего восседавший на его плече Орев шумно захлопал крыльями.

– Какая честь для меня, генералиссима! Чем могу служить?

Мята, кивнув, вымученно улыбнулась.

– Будь добр, затвори дверь. Разводить политесы нет времени.

Седоволосый послушно закрыл за собою дверь.

– С мясников станется нас подслушивать, так что говори тише, – оглядевшись по сторонам, продолжила Мята. – Могут даже подглядывать, но с этим ничего не поделаешь. Сядь ближе, чтоб мы друг друга слышали хорошо. Давненько я…

Прерывать паузы он не стал.

– Давненько я это сделать хотела, и сейчас, думаю, самое время. Мой муж… ладно, неважно. Ты – не Шёлк. Это мы установили.

– Великолепно, – пробормотал он.

– Посему я кое-что расскажу о нём. Тот коротышка-авгур как заведённый твердил, что в три ты должен вершить жертвоприношение. Изрядное, по его словам, торжество, и ему очень хочется видеть меня среди собравшихся.

– Мне тоже.

Мята удивлённо округлила глаза.

– Вот как? Вправду? Тогда, пожалуй, останусь. Но, прежде всего, должна рассказать тебе кое-что, – понизив голос, едва слышно продолжила Мята. – И кое-что передать.

Он вопросительно поднял брови.

– Эхидна велела мне возглавить восстание против Аюнтамьенто – видимо, потому, что я умею… вернее, в те времена умела ездить верхом. Один из прихожан пожертвовал мне коня, чудесного жеребца белой масти. Как я вскочила ему на спину! Сейчас мне, конечно, подобного уже не проделать, но…

– Да, я помню.

– Благодарю. Рада слышать. Вскочила я на него, а он – на дыбы! Наверное, от неожиданности: ведь не осёдлан был. И как только он поднялся на дыбы, Шёлк бросил мне азот.