– И вот ты пришел ко мне.

Я покачал головой:

– Потом я посидел с Митсерэу и заснул. Перенесся в темные земли, усеянные телами. Ко мне медленно приблизился человек-волк. Он полз, загребая руками, которые одновременно напоминали когтистые лапы.

Лекарь слушал молча.

– Я сразу понял, что ему перебили хребет, а с перебитым хребтом ни муж, ни зверь долго не протянет. Человечьим языком он молил добить его, прервать жизнь и агонию. Я.

– Стой, – вскинул руку лекарь. – У меня много вопросов. Ты узнал этого человека-волка?

– Да, во сне я знал, кто он, но сейчас тебе не скажу.

– И все же тогда ты его опознал. Он был друг или враг?

– Он был мне врагом. Это я тоже понял.

– И все же он приполз к тебе просить милости?

Я пожал плечами:

– Больше вокруг никого не было.

– Лишь ты да мертвые.

– Видимо, да.

– Что ж, хорошо. Продолжай.

– Я исполнил его просьбу. – Я показал лекарю свой меч. – Убил его вот этим, быстро, схватив за ухо и перерезав глотку. Умерев, он явил свой человеческий облик. – Я остановился, задумавшись и пытаясь вспомнить темную равнину из грез. – А потом Митсерэу разбудила меня, испугавшись, что я умер.

Лекарь достал из-за пазухи кривые золотые стержни и выложил из них на палубе квадрат, потом произвел еще кое-какие действия, бормоча нечто, чего я приводить здесь не стану. Закончив, он собрал стержни, произнося над каждым по слову, встряхнул их вместе и бросил в мою сторону.

Я спросил, не говорят ли с ним стержни, звеня о палубу. Он сделал злой жест, веля замолчать. Через некоторое время сгреб палочки, снова встряхнул и бросил повторно.

– Ты рассказал не все, – произнес лекарь, закончив изучать их. – О чем умолчал?

– Я выкрикнул «дева», когда резал горло человеку-волку[371]. Всего лишь. Объяснить этого не могу, и мне кажется, это не имеет значения.

– Дева.

Я кивнул:

– Именно. Одно это слово.

– Ты говоришь на языке Кемета лучше многих иноземцев. Во сне ты пользовался им?

– Во сне я произнес всего одного слово. То самое.

– «Сатет»?

– Нет, другое, с тем же смыслом.

– «Бент»?

– Вряд ли. Оно означало девушку, очень юную, но высокую и увенчанную цветами. То есть так было во сне.

Лекарь обратил взор на воду.

– Мы должны сделать остановку в Асьюте.

Он бросил стержни третий раз, кивая и бормоча над ними, а потом бросил снова. Подняв голову, произнес:

– Ты не должен бояться своего сна, Латро. Упуат благоволит тебе. Купи агнца, желательно черного, и отнеси его в храм.

Я возразил, напомнив слова пурпурового человека о том, что к ночи мы будем далеко от города с храмом Упуата.

– А если остановимся в нем, – спросил лекарь, – ты исполнишь мое указание?

– Да, исполню, хватило бы денег.

Он задумчиво кивнул.

– Я так понимаю, Митсерэу тебе не много оставила. У Канджу средств в избытке, и он может дать кое-что, если как следует попросить. Подожди.

Он снова бросил стержни, тихо присвистнул и снова метнул их. Потом сгреб и спрятал за пазуху.

– Анубис тоже тебе благоволит, как уже давно благоволит мне. Теперь он обращается к тебе через меня. Ты должен отправиться в город мертвых. Там он даст тебе много больше, чем нужно на покупку агнца. Призраков не боишься?

– Разумеется, боюсь. Какой муж в своем уме их не боится? Но в какой такой город мертвых надо отправиться? Разве не во всяком городе имеется свое место для погребения мертвых?

– Анубис не сказал, как не сказал и того, в какую ночь надо быть там. Говоря о призраках, я имел в виду только то, что многие боятся входить по ночам в любой город мертвых. А ты войдешь, зная, что так велит тебе бог?

– Несомненно.

– Твой меч заточен остро?

– Ты держал его в руках, – напомнил я.

– Лезвия я не проверял. Так как, он остр?

– Да.

– Вот и славно. Анубис желает, чтобы ты прихватил острый меч.

Записываю это, пока ничего не забыл. Я все передал Урею, и он обещает пойти со мной. Митсерэу подслушала и говорит, что тоже отправится с нами.

Еще она сказала, что этот бог Анубис, который мне благоволит, очень великий, он вестником перемещается между миром богов и юдолью мертвых. Следит за приготовлением тела к погребению, стережет усыпальницу и откликается на призыв любого. Я спросил, с какой стати он благоволит мне. Митсерэу ответила, что не знает: никто не ведает, почему какой-нибудь бог благоволит кому-то больше других. Возможно, дело в покровительстве его брата.

Урей говорит, что мы встречались с Анубисом, и это на его весы возложили мое сердце. Я возразил, дескать, сердце не взвесить, не убив того, кому оно принадлежит. Урей согласился, верно, мол, и пропал, стоило мне отвернуться. Хочу расспросить его подробнее о том, как взвешивали мое сердце.

Нас остановил боевой корабль со многими веслами. Канджу и Муслак отправились поговорить с его капитаном. Думаю, что в Асьюте мы в конце концов остановимся. Своим людям я так и сообщил.

Анубис возглавил величественную процессию в честь своего брата. Понукаемый Митсерэу, я еще до завтрака этим утром прочел многое из свитка, поэтому сразу же его признал.

Прошлой ночью мы остались на корабле, безуспешно (так говорит Митсерэу) поискав гостиницу. Асьют гудит от обилия гостей, приехавших на празднество. Теперь я знаю, что мне следовало отправиться в город мертвых, но к тому времени, как мы с Муслаком скрепя сердце приготовились к ночевке на борту, устал даже я; наши женщины так просто валились с ног.

– Придется задержаться на ночь и еще на день, по меньшей мере, – посетовал Муслак. – Команда отправилась смотреть город, пить, плясать и тискать женщин, так что отплывем нескоро.

Мы с Митсерэу нисколько не возражали. Я только жалел, что не удалось найти гостиницу, дабы я мог как следует насладиться женой. Пришлось спать на корабле, а сегодня утром мы отправились в город посмотреть на бычьи бои; затем вернулись на корабль (где сидим прямо сейчас) и беспрепятственно наблюдаем величественную процессию.

Не знаю, видел ли я бои быков прежде; наверное, нет, ибо они мне в новинку. Это грубое зрелище, и потому я сперва подумал, что Митсерэу и Нехтнефрет смотреть не захотят. Однако им оно понравилось не меньше моего.

Было бы намного лучше, подумал я, наблюдать его откуда-нибудь с безопасного расстояния. (Урей со мной не согласен.) Никакой защиты для зрителей не предусмотрено; в опасный момент погонщики просто дергают быков за петли, накинутые на рога.

Животных вывели на поле за веревки, продетые в ноздри. Потом, когда быки уже готовы были сцепиться, веревки отбросили. Обе особи были крупные и сильные. Они сшибались снова и снова, потом, финтя, кружили друг против друга; я будто вновь наблюдал виденный когда-то поединок мастеров-мечников.

Наконец черный бык повалил рыже-белого и насмерть забодал его, не дав подняться. Погонщики черного пчелами облепили своего бойца и снова вдели ему в ноздри веревку. Затем отскребли и украсили венками. Говорят, его до конца жизни будут держать при храме, а потом похоронят, как подобает вестнику Бога.

Еще были гонки и прочие забавы на невзыскательный солдатский вкус. Муслак и остальные предлагали мне поучаствовать в борьбе, но Нехтнефрет предупредила, что публика будет недовольна победой иноземца и может напасть на меня. Мудрое замечание. Я отказался состязаться.

Процессия – зрелище стоящее. Идолы всех богов города в богатых нарядах проплывают мимо нас на лодках в сопровождении жрецов, а на веслах сидят члены паствы. Великолепие неописуемое. Богов охлаждают опахалами из украшенных драгоценностями, ярких перьев. Вокруг них пляшут танцовщицы. Берег реки, насколько хватает глаз, заполнен зрителями; еще больше людей, целые тысячи, – на лодках и кораблях вроде нашего.