Пожалуй, дальше не стоит записывать, но можно ведь стереть все потом. Анубис был всего лишь идолом из резного окрашенного дерева, как и остальные боги, однако тут явился Упуат. Мне он истуканом не показался. Это был человек с головой волка, куда крупнее иного мужа. Проплывая мимо, он взглянул на меня и склонил голову набок, как бы спрашивая: «Идешь?» Если бы он еще и оскалился, я бы, наверное, сбежал, как последний трусишка, и схоронился в трюме.

Анубис велел прийти к нему в город мертвых. Я не забыл о призыве, когда мы вставали утром на прикол, и точно помню сейчас, хотя ни разу не видел самого бога. Я сошел на берег, желая заточить лезвие Фалькаты, а Урею протянул длинный кинжал, одолженный у Тиби; сообщил рабу, откуда оружие, и что его надлежит потом вернуть. Клинок был отличный, обоюдоострый и прекрасно заточенный. Урей отказался, дескать, оружие ему без надобности, и хотел отдать его Митсерэу. Та поблагодарила, но кинжал, опасаясь потерять его, вернула Тиби.

Так, осененные знамением, хуже которого не придумаешь, мы отправились в путь. Пошли на рынок спросить там дорогу к городу мертвых, но почти никого не застали. Митсерэу утверждает, что вчера после процессии тут было не протолкнуться.

Она присматривалась к украшениям и оружию в многочисленных лавочках; я прикупил ей небольшой кинжальчик, выкованный, как мне показалось, в кеметской манере – он похож на иглу с ушком в рукояти[372].

Митсерэу спросила, пойдем ли мы в город мертвых при свете дня. Об этом я подумать не успел; взял у Урея свиток и вслух зачитал обо всем, что говорил и делал лекарь. Ну, сказала тогда Митсерэу, раз уж лекарь спрашивал, не испугаюсь ли я, идти точно следует ночью. Днем покойников и дети малые навещают, а вот ночью любой город мертвых – место дурное.

– А что, – спросил я, – из могилы выходит Кровопийца?

Где-то я о нем уже слышал.

Митсерэу посмеялась надо мной, как над маленьким, да только я знаю, что она сама боится.

– Встретиться с Кровопийцей я бы предпочла на полный желудок, – прибавила она. – У тебя еще остались деньги на приличный обед?

Я пересчитал монеты; нам троим хватало на простенькую трапезу. Впрочем, к тому времени как удалось найти харчевню, где еще были свободны места и которая устроила бы Митсерэу, раб куда-то запропастился. Тогда мы взяли обед посытнее, да еще и на пиво осталось: жареная рыба и ячменные лепешки с пылу с жару здесь просто отменны. Лишь под конец я сообразил, что не сберег денег на комнату, и уже приготовился снова ночевать на палубе корабля, о чем сообщил Митсерэу.

– Не бойся, – ответила она. – У Муслака денег куры не клюют, он с радостью даст тебе на приличную комнату и не только. Тебе же потребуются деньги, если думаешь устроить сегодня жертвоприношение, да? На хорошего черного ягненка. Они-то здесь не дешевые.

Я признался, что о таком не подумал.

– А стоило бы. Если просишь денег, проси много, бери, сколько можешь, а вскоре возвращайся. Это стоит знать, дорогой, так что запиши все у себя в свитке.

– Запишу, – обещал я. – Пока мы вместе, буду помнить об этом.

Ох как она разозлилась. Стала кричать, но потом разревелась. Я пытался утешить ее, а когда не вышло, велел возвращаться на судно, сказав, мол, знаю, где находится город мертвых, и ночью отправлюсь туда в одиночку.

– Никуда я не уйду! Животное! Думал, если я зла, то брошу тебя?

Тогда я покинул харчевню. Предупредил Митсерэу, что накажу ее, если она там не останется. Уже отошел на приличное расстояние от рынка, когда заметил, как она следует за мной. Развернулся и погнался за ней, поймал, и мы поцеловались.

– Разве я не быстро бегаю, Латро?

– Очень быстро. У тебя длинные ножки, но ты резво начинаешь и быстро устаешь.

– А вдруг я хотела, чтобы меня поймали?

После очередного поцелуя она заявила, будто бы мне, детине такому, не угнаться за ней. Может, в этом и была доля правды, но в дикой природе я бы ее обогнал; да и тут, попавшись мне, она уже сбила дыхание.

Город мертвых расположен на пустынной земле, которая оказалась не такой уж и ровной: за городом видны бесплодные холмы. К тому времени как мы достигли ворот, солнце впереди стояло низко, суровое и багряное. В городе мертвых, равно как и в городе живых, есть улицы. Дома, стоящие вдоль этих улиц, – гробницы, намного меньше обычных жилищ. По большей части они квадратные; некоторые сложены из глинобитного кирпича, прочие – из камня. В некоторых каменных домах двери выломаны.

Мы шли улочками тихого города, пока не оставили позади последние из новеньких гробниц и перед нами не раскинулась голая красная земля да холмы. Я сказал Митсерэу, что хочу идти дальше, взобраться на высокий холм и поглядеть с него на Асьют. У Митсерэу болели ноги, но она обещала ждать.

Как задумывал, так и сделал. Сумерки застигли меня у первого подходящего по размеру холма; но даже так подъем дался без усилий. С вершины я оглядел город, понаблюдал, как зажигаются огни и закрываются ставни, увидел за его пределами широкую и сияющую ленту реки, Великой реки, больше которой, как все тут говорят, нет на свете. Митсерэу я тоже заметил: маленькая и одинокая, она сидела там, где я оставил ее, – прислонившись спиной к стене последней из новых гробниц.

Спускаясь, я потерял спутницу из виду, а когда наконец вернулся в город мертвых, ее на месте не оказалось. Я много раз звал Митсерэу и, не услышав отклика, невзирая на усталость, припустил рысью. На третьей (вроде бы) улице увидел черного шакала: тот бесстрашно стоял у меня на пути. Потом ткнулся мордой в землю, принюхался и убежал, скрылся промеж двух гробниц. Я опустился на колено и присмотрелся к тому месту, где шакал что-то вынюхивал. Подумал, вдруг Митсерэу обронила какую-то безделушку и запах вещицы привлек зверя.

Во тьме я ничего не сумел разглядеть, а вот пальцы мои утонули в вязкой пыли. Еще даже не успев обнюхать их, я понял, что песок скатался от теплой крови. Я замер и прислушался. За то время, что сердце мое совершило сотню ударов, я не услышал ничего, кроме тихого дыхания ветра. Но вот наконец справа донеслись какие-то звуки. Скрипнули петли, кто-то приглушенно забормотал, потом что-то упало и разбилось.

Вскоре я обнаружил клочок ткани.

Митсерэу не связали и рот ей тоже не заткнули; положили у ног детины с перебинтованной грудью, сжимавшего в руке солдатскую кривую дубинку. Его подельники вломились в гробницу при помощи окованного железом лома: в пустой дверной проем был виден свет лампы.

Детина ринулся на меня, не дожидаясь приятелей. Он вскинул дубинку, но Фальката не дала нанести удар – отсекла руку. Не успела конечность коснуться земли, как ее бывший хозяин умер.

На крик Митсерэу из гробницы выбежали двое. Один поднял с земли тяжелый лом, но к себе приблизиться не давал. Второй кружил, пытаясь с ножом зайти мне за спину. Он был далеко слева, когда из промежутка меж двух усыпальниц на него прыгнула темная фигура. Видя это, другой расхититель на мгновение замер. Фальката впилась ему между плечом и шеей, пока я хватался за лом.

Человек, что был слева, к тому времени рухнул замертво. Над ним, утирая губы, стоял Урей.

– Лучше всего метить в шею, – заметил он. – Попадешь в нее, и конец.

Я согласился, хотя верзилу с дубиной Фальката только полоснула по поясу, а он уже помер.

В кожаной сумке, что мы нашли во вскрытой гробнице, были драгоценности. Какие-то принадлежали Митсерэу. Остальное я бы вернул, но было не выяснить, откуда и что вынесли убитые нами расхитители, и уж тем более починить выломанные двери. Митсерэу обыскала трупы, вернула себе кинжал, а еще забрала пригоршню золота, много серебра и меди.

– Все мое! – Она показала сложенные чашечкой ладони, полные монет.

– Ну тогда, – решил я, – из сумки ничего не получишь.

– Ты ведь отдашь мне парочку красивых вещиц, правда же, Латро?

– Ни единой бусины, – отрезал я. – Все берем себе мы с Уреем.