И тут появилась ингума. Согбенная, измождённая, отдалённо схожая с женщиной в подобии платья, кое-как сооружённого из порыжевших от времени тряпок, она чем-то напоминала Джали. Неужто Джали прилетала на Синий за пищей, за человеческой кровью, а после вернулась на Зелёный и прилетела на Синий вновь? Как долго пришлось ей голодать под камнем, в Гаоне?

Ингума склонилась, собираясь напиться, и он, отвернувшись, вмиг оказался посреди песчаного морского берега, на корточках, рядом с прежним, былым Бивнем, сидевшим поверх одеяла бок о бок с Крапивой. Правой рукой Крапива сжимала его руку, а левой указывала в сторону прыгавшей вдалеке рыбы, невидимой на фоне заходящего солнца, но оставлявшей след, серебристые круги на глади спокойного моря. От обоих веяло боязнью новой беременности, незримой, подобно рыбе, но гораздо, гораздо более осязаемой.

– Видел ли ты хоть раз подобную красоту? – заговорила Крапива.

«Тебя», – шепнул он на ухо Бивню.

– Когда мы летали на воздушном корабле… помнишь? Я поднималась наверх, на крышу гондолы, одна. Только тебе до сих пор не рассказывала.

– Я бы с тобой поднялся.

– Знаю, но ты ещё спал, да и мне уж очень хотелось всего разок побывать там одной. Случилось это, по-моему… да, верно, накануне возвращения в Вирон.

– Ну и холодно там, наверное, было, – заметил Бивень, сидевший с ней рядом.

И он, путник, шедший вдоль берега моря, понял, что Бивень вспоминает недавно минувшую зиму, которая вскоре наступит вновь, и ослика, замёрзшего в выстроенном специально для него сарайчике, и себя самого, стоящего над осликом с ножом в руке и думающего: тут, дескать, ошибка какая-то, ведь этого просто не может быть, ведь ослик совсем мал, года ещё не прожил, а значит, произойти подобного никак не могло… однако там, в бревенчатом домике на берегу, Джали напилась досыта. Напилась, убрала клыки, лизнула лицо и шейку младенца, утёрла рот тыльной стороной ладони… а после оборванное, жутко исхудавшее подобие женщины с голодным взглядом, скользнув за дверь, исчезло из виду.

– Ещё как, но всё же теплей, чем в Вироне, на земле, когда мы туда добрались. И солнца было почти не видать, потому что воздушный корабль как раз вдоль солнца летел.

– Да, помню, – подтвердил Бивень, сидевший с ней рядом.

– Однако начало ростени я всё равно заметила. Будто увидела в мыслях… и первые лучи заструились вниз, словно золотистая пыль.

Возможно, Бивень, сидевший с ней рядом, что-то ответил, а может, и нет. Если и да, странствовавший вдоль берега моря путник, присевший рядом, ничего не расслышал. «Вскоре солнце скроется за горизонтом, в небесах засияют звёзды, ветер станет холодным, ты войдёшь в дом, обнаружишь Жилу, и ваша жизнь изменится навсегда. Обними её крепче, не мешкай. Скажи, что любишь её, сейчас же, пока не поздно…»

Как же отчаянно ему хотелось заговорить, как отчаянно хотелось, чтоб его услышали, поняли! Качнув из стороны в сторону головой, покоившейся на мягких, измятых стеблях пшеницы, он осознал, что за всё это время не издал ни звука.

Веки поднялись сами собой. Опершись о землю, он сел. Всё происшедшее, всё до мелочей казалось вполне настоящим, но обернулось сном, всего-навсего сновидением, а вокруг по-прежнему царила непроглядно тёмная ночь.

Надо бы лечь. Лечь и снова уснуть. Спутники ждут, надеются, что с утра он поведёт их в бой, на штурм деревни сына…

Весь день ехали под горку. Зима здесь уже мягче, хотя холодно до сих пор – жуть. Всем, даже нашим коням и мулу Джали, очень хочется под крышу, спрятаться от стужи и ветра, пускай хоть всего на часок.

Сегодня нам встретились другие путники, четверо купцов со слугами и вьючными животными. Встреча с ними нас изрядно обрадовала, но, по-моему, они обрадовались нам ещё сильнее, так как поссорились и жаждали выплеснуть накопившиеся обиды. Я слушал их, пока хватало терпения, и даже дольше, вспоминая все дурацкие ссоры, в которых участвовал сам, нередко в роли зачинщика. Должен заметить, выслушивать от посторонних жалобы вроде собственных, конечно, неловко, однако весьма поучительно. Тем более что все они оказались людьми насквозь скверными, причём из тех, к которым принадлежу я сам, – то есть мерзавцами, полагающими себя честными, добропорядочными людьми.

В конце концов Джали, откинув назад капюшон, указала трясущимся пальцем в сторону говорящего и велела ему объяснить, что им, собственно, нужно.

– Рассудите наш спор, – ответил один из встречных, говоривший куда меньше прочих (зовут его, по-моему, Зик).

Пришлось объяснять, что для этого им придётся повиноваться мне как судье, иначе толку от моих суждений ждать глупо, и встречные один за другим поклялись в беспрекословном подчинении моей власти. Как выяснилось, главное их божество – Сцилла, совсем как у нас, в Вироне. Поэтому я велел им поклясться именем Сциллы, и Иносущего, и всеми богами, какие ни обитают по сию пору здесь, на Синем, и, напоследок, поразмыслив, чем бы ещё их впечатлить, самим Прежним народом.

– Ну а теперь, – заговорил я, как только с клятвами было покончено, – слушайте мой приговор. Вы настолько озлобились, отреклись от самих себя, запутались в тенётах противоречивых претензий и обвинений, что мир между вами более невозможен. Однако мучить себя таким образом далее вам совсем ни к чему. Если не ошибаюсь, едете вы в одни и те же края?

Так оно и вышло: все они следовали в прибрежное поселение под названием Дорп.

– Тогда приговор мой таков: вам надлежит ехать туда по отдельности. Вот ты, – начал я, указав на самого корпулентного и, кажется, самого состоятельного из купцов, назвавшегося Натом, – отправишься дальше немедля. Сколькие из этих мулов и лошадей твои?

Таковых оказалось шестнадцать.

– Забирай их и езжай дальше. И как можно быстрее. Мы отдохнём здесь, выждем какое-то время и тронемся следом. Первым поедет вот этот блондин, что стоит впереди; между сыном и мною – вон тот, в шапке рыжего меха; а этот [таковым оказался Зик] – следом за моей дочерью. Спустя час или около я отправлю его вперёд, как сейчас отправляю вперёд тебя, спустя ещё час – другого и так далее.

– А если меня ограбят? – возразил Нат. – В одиночку не больно-то воспротивишься!

– Ну отчего же? Одиночка вполне может дать грабителям бой. Конечно, в бою его могут прикончить, однако подобный риск берёт на себя всякий, ссорящийся с друзьями. Вели погонщикам собрать свой караван и поезжай.

– Человек – идти! – поддержал меня Орев.

Глаза его полыхнули огнём жгучей ненависти, отчего пауза длиной всего в пару секунд показалась мне куда продолжительнее.

– Ещё чего!

– В таком случае арестуйте его, – велел я троим остальным. – Помните: вы дали клятву повиноваться мне беспрекословно. Стащите его с лошади и бросьте в снег.

Тут Нат выхватил из-за пазухи иглострел, но я вовремя ударил его посохом по запястью. С сожалением должен отметить, что он (а также его лакей, двое погонщиков, восемь лошадей и десяток мулов) до сих пор с нами. Думал я вечером поручить Шкуре развязать его и избавить от кляпа, но так устал, что позабыл обо всём, а сам Шкура был занят – разгружал, рассёдлывал и стреноживал наших коней. Ну ничего: судя по его толщине и красноте лица, пропущенный ужин, скорее, пойдёт ему на пользу, чем повредит. Утром покормим, прежде чем отпустить, и хватит с него.

В сон клонит так, что хватило бы на двоих, но, прежде чем лягу, нужно отметить: коней у нас, не считая мула Джали, две пары. Всего животных выходит двадцать три – за вычетом Орева, похоже, отправившегося на разведку: лошади Ната и его лакея, его же вьючные мулы, наши со Шкурой кони, мул белой масти и две вьючных лошади, доставшиеся нам от разбойников, нагруженные нашими скудными пожитками да кое-какой добычей.

Женщина принялась поливать раны тёплой водой, а её муж встал рядом с зажжённой лампой в руках.

– Что же с тобой приключилось?