Уснув, я вновь оказался в той самой яме, сидящим, в точности как некогда просидел там многие часы, на самой ее середине. Рядом со мной лежал экземпляр Хресмологического Писания – ученический, пухлый, но небольшой, отпечатанный на самой тонкой бумаге. Подумав, что мне, за неимением иного занятия, не помешает приготовиться мыслями к наступлению сциллицы, я поднял его и открыл. Напротив страницы с текстом обнаружилось изображение Сциллы, гравюра в красных тонах, и, пока я читал противоположную страницу, Сцилла, напрягая все силы, рвалась из своей наружу.

«О да, – подумал я, – то, что кажется мне гравюрой, для нее – перепонка, промасленная и выскобленная овечья кожа, туго натянутая поверх Священного Окна».

Во сне эта причудливая, дикая мысль выглядела безукоризненно верной и совершенно обыденной, словно нечто, известное мне с раннего детства, но отчего-то упущенное из виду.

Завершая чтение очередного стиха, я всякий раз бросал взгляд на богиню, упиравшуюся в страницу всеми пятью парами рук.

– На помощь! На помощь! – негромко, едва различимо донеслось до моих ушей. – Остер-регись! Остер-регись!

Совсем как та птица из истории матери Инклито…

Тут я проснулся, а может, только подумал, будто проснулся, однако печатное изображение Сциллы не отставало, звало:

– На помощь! На помощь!

Сев, я оглядел крохотную писчебумажную лавку, словно сроду не видывал бумаги либо счетных книг, и тут Орев, как за ним водится, воскликнул в точности тем же голосом:

– Смотр-ри в оба!

Ну что ж, Инклито, о Грандечитте мне ровным счетом ничего не известно. Какие еще города вы с матерью посетили, прежде чем оставили Круговорот, мне неведомо тоже, однако повидать город, подобный Граду Ингуми на Зеленом, вам, полагаю, скорее всего, не пришлось. Что в нем особенного? Сейчас объясню, но для начала позвольте отметить, что в тех краях необычайно жарко и очень часты дожди. Слушая дальше, не упускайте это из виду.

Здания этого города выстроены не самими ингуми, так как ингуми не любят инструментов и неспособны ими умело пользоваться. Построили город Прежние – те же мастера-зодчие, что заложили основы вашего замечательного особняка. Уверен, в их времена город был просто великолепен: широкие улицы, уютные дворики, величавые башни… Однажды, еще в Круговороте, некая дама сказала, что мой родной город кажется ей убожеством, поскольку большая часть его зданий не выше одного-двух этажей, хотя среди них имелись дома и в пять, и даже в шесть этажей высотой, не говоря уж о нашей гордости, о башнях Хузгадо. Увы, ее родного города мне повидать так и не довелось, но, говорят, он украшен множеством великолепных строений – изящных воздушных башен и шпилей, вздымающихся над местными пальмами, словно столбы белоснежного дыма, обращенного кем-то из богов в камень.

Не сомневаюсь, во времена юности Града Ингуми та дама полюбила бы его всем сердцем, но к тому времени, о котором сейчас пойдет речь, великий город утратил, растерял всю свою красоту. Представьте себе прекрасную, гордую, мудрую женщину. Вообразите ясность ее взора и грациозную поступь, услышьте нежный звонкий напев ее голоса…

Ну как? Все ли видят ее и слышат? Теперь представьте, что она уже полгода мертва, а нам надлежит вскрыть ее гроб! Нечто подобное произошло и с Градом Ингуми: широкие улицы завалены битым камнем да искореженным металлом, поросшие лишайником здания серы повсюду, где не позеленели от мхов, а исполинские лианы, ползучие стебли толще руки сильного человека, тянутся от башни к башне, порой на такой высоте, что снизу кажутся всего-навсего паутинками.

Башни Града Ингуми не в двенадцать, не в пятнадцать и не в восемнадцать этажей, как в моем родном городе: этажей тех башен просто не сосчитать. Такое чувство, будто верхушки их упираются в небеса, пусть даже ты от них столь далеко, что едва можешь их разглядеть. Все они – и отвесные стены, и каждый выступ – поросли деревьями, словно утесы гор, и корни этих деревьев, ищущие пропитания, выламывают из каменной кладки громадные куски, щербящие, повреждающие нижние этажи зданий, с грохотом падая на мостовые. Что же до насекомых, плодящихся тучами в тухлой стоячей воде бесчисленных водоемов, болот и даже обычных луж, – все они без единого исключения назойливо, мерзко жужжат и жалятся на удивление больно.

Полученный тем человеком в дар от одного из Прежних меч был отнюдь не длинен, не тяжел, однако необычайно остр: клинок его, выкованный из черной стали (если, конечно, это вообще сталь), превосходил качеством любые известные нам с вами. Подобный меч следовало бы носить с гордостью, ибо с ним не шли ни в какое сравнение лучшие из лучших мечей, какие тому человеку доводилось видеть, включая сюда даже наградную саблю той самой дамы, охаявшей его родной город. Увы, носить его с гордостью изрядно мешал страх в сердце, да и от насекомых меч при всем своем благородстве не защищал ничуть. Вложив его в ножны, человек кое-как подогнал под себя поясную портупею, совсем не рассчитанную на человеческое телосложение, и так, с черным мечом у бедра, долгое время шел через Град Ингуми в сопровождении одного из Прежних, подарившего ему и портупею, и ножны, и меч.

В сопровождении… да, так мною и было сказано. Однако ж человеку с черным мечом у бедра нередко казалось, что он совершенно один, а порой – что рядом вместо одного шагает с полдюжины Прежних. Есть в жизни вещи, которых не сосчитать из-за их многочисленности – к примеру, морские волны или, допустим, листья в джунглях Зеленого. Но есть и другие, которых не сосчитать просто потому, что не сосчитать, наподобие ряби в пруду во время дождя. Таковы же временами и Прежние люди: единственный выглядит многими, а многие сливаются в двоих или троих. А бывает, и в одного. В такие моменты человеку с черным мечом казалось, будто Прежние стоят среди принесенных с собою зеркал, или…

Или, скорее, не стоят, а стояли некогда, в прошлом, однако давным-давно ушли прочь, а их удвоенные, учетверенные отражения, оставшись на месте, зажили собственной жизнью.

Из каждой трещины в плитах мостовой под их ногами тянулись кверху острые, точно сабли, листья болотного тростника вперемешку с причудливо искривленными деревцами. Мало-помалу заросли становились все гуще и гуще, все выше и выше, и вскоре у человека создалось впечатление, будто никакого Града Ингуми вокруг нет и никогда не было, или этот огромный город – всего лишь иллюзия, так как далекие башни по-прежнему расчерчивали небосвод зеленым и серым, однако вблизи взгляд, куда ни посмотри, всякий раз натыкался лишь на острые жесткие листья болотного тростника да кривые ветви.

Проделав изрядно долгий путь, они подошли к крутой лестнице, и человек с черным мечом, до сих пор полагавший, будто идет по ровной, сплошной земле, замер от изумления: взгляду его открылся еще один, нижний город под Градом Ингуми, царство слизней и темных сырых пещер, украшенных гроздьями оранжевых и пурпурных грибов, рассеченное надвое широкой извилистой рекой – черной, гладкой, как масло, однако тихо, неспешно струящейся вдаль.

– Настало время осторожности, – предупредил человека Прежний.

– Я уверял, что ингуми тебе не страшны и ты прошел через город невредимым, – сказал другой, – но здесь живут твари куда опасней ингуми.

– Тебе ничто не грозило, но теперь ты в опасности, – прибавил еще один.

Тут человек наш увидел, что Прежний, одаривший его мечом, пусть даже стоя с ним рядом, спускается вниз впереди, и двинулся следом. Вдоль берега черной реки тянулась дорожка наподобие набережной, местами узенькая, местами еще того уже, а кое-где вовсе искрошившаяся в щебень, осыпавшийся из-под ног человека с черным мечом, угрожая увлечь его в воду.

– Как же мы заблуждались, как обманывали самих себя! – вздохнул один из Прежних, указывавший ему путь. – Думали, что строимся здесь не на одну эпоху, однако… еще тысяча лет, и всего, что ты видишь, не станет.