Наковальня, подняв на него взгляд, улыбнулся от уха до уха:

– О-о, Росси! Да ты, я вижу, влюблен!

Сделав пару широких шагов назад, патера Шелк воззрился на запертую дверь с тем же отвращением, какое испытывал к себе самому и к собственной беспомощности. В конце концов, она ведь как-то да открывается! Ведь талос ее каким-то манером открыл! Открытая дверь вывела бы его к лестнице, ведущей наверх, в подпол венчающего утес святилища, а уж оттуда вполне возможно (быть может, даже нетрудно), открыв рот высеченного в полу образа Сциллы, выбраться наружу и вернуться в Лимну.

«Комиссары, – рассуждал Шелк, – и… о ком еще поминала та женщина? Да и судьи и им подобные явно приходят сюда на совещания с Аюнтамьенто».

Незадолго до того, как он зарубил азотом, лишил жизни…

(Взглянуть правде в глаза оказалось весьма нелегко, сколько б он, ничуть не греша против истины, ни твердил себе, что отнял чужую жизнь лишь ради спасения собственной.)

Незадолго до того, как пасть от его руки, талос обмолвился, что, будучи выгнан со службы Мускусом, вернулся сюда, к Потто, а под Потто, вне всяких сомнений, подразумевал советника Потто.

Таким образом, человек, вошедший в святилище и там исчезнувший, – наверняка комиссар, судья или еще кто-нибудь того же пошиба. И никакой тайны в его исчезновении нет: вошел, был замечен (предположительно, тем же талосом), возможно, показал некую тессеру, рот Сциллы у его ног открылся, и после спуска по лестнице пришедшего препроводили в некое место, очевидно расположенное где-то неподалеку, поскольку спустя полчаса талос вернулся на пост.

Все это выглядело предельно логично и самым очевидным образом демонстрировало: канцелярии Аюнтамьенто находятся где-то рядом. Мысль эта легла на плечи Шелка нелегким бременем. Как может он, гражданин и авгур, утаить от законных властей все, что сумел узнать о деятельности Журавля, пусть даже ради спасения мантейона?

С тяжелым сердцем он вновь повернулся к двери, запросто отворившейся перед талосом, но нипочем не желавшей отворяться перед ним. Ни замка, ни ручки, ни какого-либо еще управляющего механизма; сходящиеся лепестками к центру пластины пригнаны одна к другой так плотно, что плавные изгибы стыков почти не видны… Сколько Шелк ни орал диковинной двери «откройся», сколько ни перепробовал прочих подходящих к случаю слов – все без толку.

Охрипший, обескураженный, он принялся рубить и колоть дверь мерцающей дизъюнкцией клинка азота, пока лепестки не покрылись сеткой оплавленных рубцов, столь частой, что даже некто наподобие талоса, знающий их секрет, пожалуй, не смог бы заставить их разомкнуться. Всему этому сопутствовал оглушительный грохот; осыпавшихся со стен и потолка камней хватило бы, чтоб прикончить Шелка десять раз кряду; рукоять азота в скором времени разогрелась настолько, что обожгла ладонь… однако ж в пластинах запертой двери не появилось ни одного, пусть даже крохотного отверстия.

«Что ж, делать нечего», – подумал Шелк.

Как ни устал он, как ни проголодался, как ни расшибся, иного выбора не оставалось: придется идти вдоль туннеля в слабой надежде отыскать другой путь на поверхность. Раздосадованный, готовый в гневе восстать против Иносущего, а заодно и всех прочих богов, Шелк опустился на голый каменный пол и снял с лодыжки повязку, одолженную Журавлем.

«Журавль, – не без злости вспомнил он, – рекомендовал бить ею только о гладкие, ровные поверхности – к примеру, о генуфлекторий или о ковер…»

Несомненно, главная цель рекомендации Журавля состояла в предохранении мягкой, похожей на замшу поверхности повязки от лишнего износа. Если так, грубый каменный пол тут не годился, а Журавлю Шелк, как ни взгляни, оставался кое-что должен – не в последнюю очередь оттого, что задумал вытянуть из Журавля затребованную Кровью сумму, хотя Журавль уже не раз обошелся с ним по-дружески.

Вздохнув, Шелк сбросил ризы, сложил их вдвое, расстелил на полу и начал хлестать повязкой по сложенной ткани, пока повязка не разогрелась сильнее рукояти азота. Обмотав ею ногу, Шелк с трудом поднялся на ноги, оделся (в подземной прохладе, на непрекращающемся сквозняке, теплые ризы приятно грели не только тело, но и душу) и решительно двинулся в путь – в том направлении, которое вернее всего вело к Лимне.

Отправившись навстречу неизвестности, он начал считать шаги – дабы хоть приблизительно понимать, далеко ли ушел от входа. Счет поначалу вел молча, шевеля губами, а на каждой сотне разгибая очередной палец сжатой в кулак ладони, но вскоре обнаружил, что считает вслух. Негромкие отзвуки собственного голоса вкупе с сомнениями, разжал ли он кулак целиком единожды, отмерив пятьсот шагов, или дважды, насчитав целую тысячу, действовали успокаивающе.

Мало-помалу казавшийся всюду совершенно одинаковым туннель кое в чем да менялся, и вскоре перемены сделались столь любопытными, что Шелк, спеша изучить их, позабыл о счете. Местами природный песчаник уступал место крылокамню, разделенному швами через каждые двадцать три шага, подобно мерному кубиту. Кое-где ползучие светочи, откликающиеся на звук, окончательно вышли из строя, и тогда приходилось идти вперед в темноте. В такие моменты Шелк, пусть даже понимая, насколько глупы подобные страхи, никак не мог полностью избавиться от опасений свалиться в яму либо наткнуться на еще одного талоса (если не что-нибудь куда более устрашающее), поджидающего впереди. Дважды ему попадались на глаза двери из пластин-лепестков, точно такие же, как та, что преградила путь в комнату под святилищем Сциллы, и тоже накрепко запертые, а один раз коридор разделился на два, и он наугад свернул влево, после чего трижды миновал темные, довольно зловещие зевы боковых коридоров, ответвлявшихся вбок от выбранного.

Все это время ему неизменно казалось, что туннель ведет вниз, слегка под уклон, воздух становится прохладнее, а сырость на стенах обильнее.

На ходу он, перебирая четки, молился, а затем принялся увязывать расстояние, пройденное за три полных круга, с подсчетом шагов и наконец пришел к заключению, что шагов отмахал десять тысяч триста семьдесят – эквивалент пяти полных кругов на четках с нечетным десятком. В общей сложности, с первоначальными пятью сотнями (а может, и тысячей), получалось…

Лодыжка вновь начала изрядно побаливать. Освежив повязку, как в прошлый раз, Шелк вновь похромал вдоль туннеля. Теснота и мрак с каждым неверным шагом угнетали все сильней и сильней.

Нередко его охватывало мучительное, практически неодолимое желание повернуть назад. Казалось, позволь он азоту остыть, возьмись за дверь вновь, дверь наверняка не устояла бы, поддалась без труда, и он уж давно вернулся бы в Лимну. Чистик рекомендовал там несколько заведений… как же они назывались? И как назывались те, что попадались на глаза в поисках Хузгадо?

Впрочем, нет, местные харчевни рекомендовал не Чистик, а кучер голомероса. Одно назвал очень приличным, но дорогим, и называлось оно «Ржавый фонарь». В кармане лежит ни много ни мало семь карточек: пять осталось от прощания с Дриаделью, а еще две – от тех трех, что пожертвовал ему Кровь на исходе фэалицы. «Фартовый ужин» с Чистиком обошелся последнему в восемнадцать долек. Тогда это казалось несуразно огромной суммой, но в сравнении с семью карточками – сущий пустяк. Роскошная трапеза в одной из лучших гостиниц Лимны, удобная постель, обильный завтрак поутру… всего-то карточка, и еще сдача останется! И как же глупо не повернуть назад, не вернуться туда, откуда до всех этих благ жизни рукой подать!

В памяти сами собой, одно за другим всплыли с полдюжины слов, вполне годящихся для отпирания двери, однако оставшихся неопробованными: выпусти, разъединись, расступись, раздвинься, исчезни, отверзнись, в конце концов…

Однако гораздо хуже оказалось смутное, безосновательное ощущение, будто он уже повернул назад и идет не на север, к Лимне, а снова шагает на юг, и в любую минуту, за любым изгибом, за любым поворотом увидит убитого талоса.