Я обещал все исполнить, а из страха забыть приказы попросил Митсерэу, чтобы напоминала мне их по вечерам сразу же, как проснусь.

Сегодня ходили на рынок. Кашта думал отправить Митсерэу, но потом решил, что женщине одной будет небезопасно, и разбудил меня. Я оставил щит в храме, но взял дубинку. Половина домов в руинах, но даже в них живут семьи; дети играют среди развалин.

– Очень уж любопытно, – заявила Митсерэу. – Давай прогуляемся, посмотрим город. Он небольшой. Святому Каште скажем, что заплутали.

Я согласился, и мы отправились на прогулку. Видели много полуразвалившихся домов и выломанные двери в пристанищах мертвых. Из разграбленных могил ко мне взывали голоса, но я быстро прекратил их слушать. Сказал Митсерэу:

– Призраков здесь мучит жажда.

Она поведала о восковой женщине, жаждавшей ее крови, и о девушке, бившейся за нас в кошмарной драке, когда нашу сторону приняли даже кобры и львы. Я рассказал о золотой львице, но Митсерэу ответила, что я все забываю и никакой львицы помнить не должен. Однако я помню, очень даже хорошо.

Бывший царский дворец лежит в руинах. Мы прошлись по некоторым его частям, видели бассейн. Митсерэу говорит, что царь есть и сейчас, только правит он из Напаты, а до Мероэ, пришедшего в упадок, ему дела нет. По ее словам, мы пробыли в Напате месяц, если не дольше, но я тогда сильно болел. Свиток она забрала и не отдавала мне, потому что хворый я не смог бы его прятать.

На маленьком рынке торговцев оказалось больше, чем покупателей. Я видел зубы гигантского кабана, кривые бивни длиннее копья. Прямо не кабан, а чудовище. Тут же продавали говядину, свинину, мясо антилопы и речной лошади. Митсерэу говорит, что жрецы едят свинину, но это нечистое мясо. Ей они мяса вообще не дают, чему она только рада.

Торговать на рынок приехали странные люди с юга: эти высокие мужи, покрытые шрамами, красят свои тела в киноварный и белый цвета. Продают копья, большие щиты и длинные ножи. В одном из лотков были стрелы и луки, совсем как у них. Луки показались мне добрыми, они длинные и тугие, а вот у стрел каменные наконечники. Я спросил, отчего так, и владелец ответил, дескать, железо в этих краях дорого стоит. В памяти что-то всколыхнулось. Должно быть, я видел такие наконечники прежде.

Я хотел купить блюдце, но Митсерэу не позволила. Дескать, в доме Кашты полно такой посуды, и принесла мне одно блюдце вместе с едой. Еще я попросил молока; после ужина, приготовленного для семьи жреца, оставалось немного. Митсерэу и его прихватила.

Молоко я налил в блюдце и оставил у трещины, через которую приползает змей. Он мой единственный спутник во время ночной стражи. Пусть знает, что я ему друг. Змеи ведь любят молочко.

Сейчас я пишу и читаю при свете лампы. В окно заглядывает луна, белокурая девушка с круглым бледным лицом. Окна высоки. Время от времени слышно, как елозит в святая святых бог, но стоит мне обернуться, и он замирает.

Я не сплю! Подержал руку над пламенем, пока боль не стала нестерпимой. Она до сих пор не прошла. Во сне никто подобной боли не испытает.

Бог говорил со мной. Он явился, и лицо его было уже не вытянутой мордой дикой собаки, а лицом человека, красным, как пустынный песок. Он выше меня и сильнее. «Ты позабыл обо мне, – сказал он голосом, подобным ветру среди сухих камней. – Мы с тобой старые товарищи. Я уж думал, ты никогда не уснешь».

Я поклонился и отвечал, что мне нельзя спать, что я на страже храма.

– Все пройдет. Исчезнут люди, и не останется камня на камне. Ты разве не знаешь, что спишь?

– Я сплю днем, а ночью – никогда, великий Сет, ибо по ночам стерегу твою обитель.

– Подойди, – велел бог, и я, смирив трепет, приблизился. Тогда он взял меня за плечи и развернул. – Взгляни и скажи, что видишь.

– Себя. Моя дубина лежит рядом, кисть выпала из руки, а свиток расстелен на коленях.

– Ты спишь?

– И правда, сплю, – признал я. – Пощади!

– Не просто пощажу. Позабочусь о том, чтобы исполнилось твое самое заветное желание. Поможешь мне в этом?

– С радостью.

– У тебя есть маленький кинжал. Он был спрятан в сумке со свитком, когда женщина вернула ее тебе. Кинжал и сейчас никуда не делся.

– Он твой, если нужен.

– Не нужен. А хочу я вот чего. Пробудившись, ты должен вырезать на дубинке два слова на языке, на каком я сейчас говорю.

– Все исполню, о великий Сет. Исполню все, о чем ни попросишь. Что за слова?

– Это не ради меня, но ради тебя. Вырежи «затерянный храм».

Я пробудился, держа в руке кинжал. Он короткий, но очень острый, с ушком вроде игольного в рукоятке. Дубина твердая, но я глубоко вырезал в ней произнесенные богом слова.

«Затерянный храм».

Какое странное пробуждение!

Сегодня в храм пришел размалеванный царь в сопровождении двадцати размалеванных воинов и потребовал видеть меня. Жрец отправил за мной Митсерэу, и едва я пришел, как царь сказал: покупаю. Митсерэу он брать не хотел, но я предупредил, что не стану его слушаться. Объяснялись мы с ним знаками. Потом он отослал куда-то мальчишку.

Тот привел евнухов и коричневую женщину в богатом платье. Размалеванный царь обратился к ней на непонятном языке.

Взглянув на меня, женщина велела встать туда, где освещение лучше. Наконец кивнула и заговорила с царем, словно на что-то его подбивая.

Царь покачал головой и отвернулся.

Тогда женщина обратилась ко мне:

– Ты знаешь меня, а я знаю тебя. Я царица Биттусилма. Признай, что мы знакомы!

Я преклонил колено.

– Нет, я этого не знаю, великая царица, ибо не помню ничего, как запоминают прочие люди. Виноват.

Я произнес это не на том языке, на котором общаюсь со жрецами и Митсерэу. Как и не на языке этих записей.

Царь купил и меня, и Митсерэу, хотя прямо ничего сказано не было. Он лишь принес храму в дар слоновую кость и золото, а жрецы отдали нас ему. Митсерэу пришлось снять платье, а мне тунику. Нам так велела царица. Нагота – знак рабства у народа царя. (Сама она, по ее словам, из другого племени.) Корабли, на которых гребли воины, несли нас и еще десятка два рабов на юг. Наконец мы остановились и устроили привал.

Окрестные земли с каждым взмахом весла выглядят все интереснее. Здесь больше крытых тростником бедняцких лачуг, зато они крупнее и чище. Сама земля богаче и притом же более дикая; ее леса куда выше, а травянистые луга часто утыканы деревьями. Это вечная земля, созданная для охоты, да только на ней полно широких топей, кишащих крокодилами. Митсерэу говорит, что такого злого гнуса нам еще нигде не встречалось. Для защиты от него мы мажемся салом, хотя жир – для евнухов и женщин. Воины и сам царь покрывают себя глиной белого и киноварного цветов.

Когда установили шатер, царь призвал нас, прогнав всех, кроме супруги и пожилого советника.

– Семь Львов – мой муж, – сообщила царица. – Ты его не помнишь, а вот он хорошо помнит тебя. И я тоже. Давным-давно вы с ним крепко дружили.

Я сказал:

– Мое сердце лежит к нему, но я ничего не помню. Как ты и говоришь.

– Я вавилонянка. Семь Львов вернул меня домой, как я хотела, и прожил там дольше года. Затем пожелал вернуться к себе и убедил меня отправиться с ним. Он не говорит так, как мы сейчас говорим с тобой, но понимает все сказанное.

Я кивнул и передал разговор Митсерэу.

– Мы прибыли в южное царство, которое ныне наше, – продолжала царица. – Увидели, что трон пустует, и царь взял его для нас. Он наш владыка и наш величайший воин.

Его рост и очевидная сила, его взгляд – особенно взгляд – подтверждали сказанное.

– Я не желаю биться с царем, – заверил я царицу.

Она рассмеялась, но быстро вновь стала серьезной.

– Никто не желает. Я хочу, чтобы он вернулся со мной в Вавилон, Латро. Он обещал, но потом к нему во сне явился бог и отправил за тобой в Мероэ. Я решила, что это чепуха, однако царь повиновался, и вот вы встретились. Бог велел отвести тебя к каким-то развалинам далеко на юге. Хочешь не хочешь, а нам с тобой надо в путь.