Уходя из города, мы свернули подстилки и вынесли их на головах. Я постарался спрятать сумку со свитком как можно лучше: сунул в угол между двух стен и присыпал бурой пылью с пола. Перед уходом завернул ее в лежанку. Мы шли весь день, сопровождаемые четырьмя охранниками с копьями, дубинками и щитами. В колонне есть женщины; они тоже скованы, но идут отдельно. Одна из них улыбнулась, и мое сердце устремилось к ней. Я взглядом попытался сказать, что скоро освобожу и ее, и себя. Надеюсь, она поняла. Сейчас все спят, а я смотрю на звезды и пишу при свете костра.

Не знаю, давно ли писал последний раз. Надеюсь, всего лишь прошлым вечером. В месте, где дорога проходит вблизи реки, нас обогнал корабль, и та, которую я люблю, стала кричать и размахивать руками. За это ее ударил охранник. Я свалил его с ног – утянув за собой всю цепочку рабов, – и свернул ему шею. Остальные трое убили бы меня, но моя возлюбленная с криком встала у них на пути. Подошел хозяин. Заговорил с ней, показывая на свой меч, а она передала его слова мне.

– Я Котенок, ты Латро, – быстро объяснила она. – Мы принадлежим хозяину. Он видит, что ты силен и отважен, но ты либо с ним, либо против него. Если против, он тебя убьет. Будешь за него?

Говоря, она едва заметно кивнула, и я тоже кивнул.

Хозяин снова заговорил, и она перевела:

– Ты принадлежишь ему. Это неизменно.

Я снова кивнул, повторяя за ней.

– Он снимет с тебя цепь, отдаст тебе щит и дубинку убитого, если поклянешься, что будешь стеречь остальных рабов и во всем ему подчиняться.

Я поклялся, держа левую руку над огнем и направив врученную мне дубинку на солнце. Но как сдержать клятву, если я забываю все, что сказал? Осудят ли меня боги за нарушение забытых клятв?

Обязательно. На то они и боги.

С тех пор как все это случилось, мы прошли большое расстояние, оставив мертвого в пыли, точно дохлого пса. Остальные охранники ненавидят меня, но пока они боятся, мне ничего не грозит.

Теперь мы принадлежим молодому жрецу на белом муле. Он встретил нас на дороге этим утром. Наш прежний владелец долго говорил с ним, и я кое-что понял. Жрец хотел купить меня, но хозяин отказывался продавать. Я, большой и сильный, нужен был ему на юге. Он там ищет чего-то, и местные считались бы с ним при виде меня.

Назвав нашего хозяина смердящим дерьмом распутной безродной женщины, жрец сказал, что тот глубоко оскорбил его бога. Поторговавшись еще некоторое время, эти двое сошлись наконец-то в цене и заулыбались. Только после сделки новый хозяин взглянул на меня, велел следовать за ним.

Я же прикинулся дурачком и, не поднимая глаз, мотал головой. Тогда прежний владелец обратился ко мне через мою возлюбленную: ступай, говорит, – и я, отбросив притворство, ответил, что никуда без нее не пойду.

Жрец ударил меня, но гнев в его глазах вмиг сменился ужасом. Видать, я взглядом передал, что сотворю с ним, если никто не помешает.

Жрец быстренько, через мою возлюбленную, передал, что сожалеет и впредь будет мягче. Я же ответил ей:

– Хорошо, конечно, но без тебя я никуда не пойду.

Она перевела все для жреца, а прежний владелец не растерялся и давай ее нахваливать: милая, послушная, грамоте обучена да и на лютне играет, вот он, инструментик-то, в деревянном чехле.

Наконец они со жрецом все уладили. Оказалось, моя возлюбленная давно мне супруга. Она все поведала потом, по дороге. Вот повезло: я люблю эту женщину, и ее не надо добиваться. Еще она рассказала, как мы плыли на юг на большом и крепком корабле, как сошли на берег и дрались с местными. Как нас разгромили и продали в рабство.

Митсерэу говорит, что мне надо все записывать, иначе забуду. Мы направляемся в город под названием Мероэ и принадлежим не самому жрецу, но его храму. Я слышал, как жрец назвал святилище последним. Дальше к югу, говорит он, храмов нет. Услышав это, Митсерэу расплакалась. Она боится остаться без покровительства своей богини. Я пытался утешить ее.

Перед самым полуднем случилось кое-что странное. Мне на грудь сел жук. Смахнуть его не вышло, а Митсерэу сказала, что жук – священный, его нельзя трогать, нельзя ему вредить. Я обещал не снимать его: все равно скоро сам отцепится и улетит. Никуда он, правда, не делся. Повис на шнурке, раскачиваясь в такт моим шагам. Потом я хорошенько рассмотрел этого жука. Оказалось, он из покрытого эмалью золота. До плена, говорит Митсерэу, я носил такую печать. Будь это правдой, я бы драгоценность прятал в сумке со свитком. И найдя ее сегодня, помнил хотя бы до конца дня, верно?

Молодой жрец ездит на справном белом муле и зовут его святой Кашта. Моя жена едет на ослике. Говорит, что сперва шла пешком, но на жаре быстро устала. Осел навьючен едой и вещами. В дороге Митсерэу держит за меня свиток. Дубинку я подвесил на петельках с внутренней стороны щита, а сам щит забросил за спину. В сильный солнцепек поднимаю его над головой.

В этом месте дорога отходит от реки, несущей по камням свои бурные воды. Жители деревни поведали, как недавно здесь разобрали один корабль и перенесли его через дорогу на юг, а потом заново собрали и спустили на воду. Для меня это так же странно, как и священный жук, ставший медальоном. Селянам щедро заплатили за помощь в переносе корабля, а они охотно дали нам еды. Митсерэу говорит, что там, где мы останавливались на ночлег в прошлый раз, местных пришлось запугивать. Я такого не помню. Сегодня на столе – свежая рыба и ячменные лепешки с финиками и изюмом из наших припасов. Святой Кашта благословил это место.

Он рассказывает нам о своем боге Сете, который, по его словам, очень велик. По-моему, всякий бог очень велик в устах своих жрецов. В этом городе осталось четыре святилища: Сета, храму которого мы принадлежим, Исиды, Апедемака и Солнца. Храм, посвященный Сету, стоит дальше прочих на юге, он последний в городе да и на всем свете. Моя жена пресильно страшится этого божества.

– Наш путь на юг, только на юг, – со слезами говорит Митсерэу.

Ее дом остался далеко на севере, близ Великого моря, и с каждым шагом она отдаляется от него. Мой дом на берегу того же моря. Где точно, Митсерэу не знает. Я обещал связать жреца, побить его и украсть лодку. Отправиться по реке на север, назад. Митсерэу возразила: мы и близко не успеем подобраться к Кемету, как нас снова поймают, да и от южной границы до ее дома несколько месяцев пути. Лучше всего постараться догнать корабль, с которого мы сошли, ведь на нем много сильных друзей. Можно, правда, еще заслужить свободу и уйти из храма.

– Последнего храма, – напомнил я.

Да, согласилась Митсерэу, храм последний – и так говорит жрец, – но притом же она захотела знать, почему это так важно для меня.

Я тогда не знал, да и сейчас тоже. Митсерэу предлагает поискать ответ в свитке. Однако этим вечером я ничего не нашел.

Мы в Мероэ, устроились в храме Сета, великого южного бога. Мероэ стоит на острове посреди Великой реки. Наш храм – в южной его оконечности, как и положено дому великого Сета. Его дверь лицезрит солнце зимой, так утверждает святой Кашта.

Святой Алара – еще один жрец, а старший у них – святейший Тобарко. Он стар и забывчив, носит леопардовую шкуру. Когда Кашта привел нас, он даже не вспомнил, как посылал за рабами. Мы много улыбались и кланялись в пояс, обещая во всем подчиняться, делать работу на совесть и не красть. Тобарко улыбнулся в ответ и дал благословение своего бога. Правду сказать, я бы не стал чинить вред столь пожилому человеку – это же как драться с ребенком.

У жрецов дом а и семьи недалеко от храма, но мы с Митсерэу живем при обители. Моя жена подметает и моет полы, она за кухарку и прачку, собирает цветы по времени года. Я стерегу храм по ночам. Здесь много золота, и жрецы говорят, что воры уже вынесли все ценности из города мертвых.

– Спи днем, чтобы бодрствовать ночью, – сказал мне Кашта. – Не снимай засов с дверей, пока кто-нибудь из служителей не велит этого сделать. Воры закидывают в окна веревки с крюками, поднимаются по ним внутрь и сбегают по ним же. Убей.