Имеют ли эти догадки что-либо общее с действительностью или нет, в то время, о котором сейчас идет речь, мне ничего подобного в голову не приходило. В невежестве своем я считал, что границы Обители Абсолюта (простирающиеся и в пространстве, и во времени куда дальше, чем мог бы предположить несведущий) могут быть строго очерчены, и думал, будто приближаюсь или приблизился к ним, а то уже и миновал их. Так шел я всю ночь, держа курс на север по звездам, и на ходу предавался воспоминаниям о собственной жизни – тем самым, которых так часто стараюсь избегать перед тем, как усну. Снова мы с Дроттом и Рохом купались в осклизлом резервуаре под Колокольной Башней; снова я подменял игрушечного бесенка Жозефины краденой лягушкой; снова пальцы мои тянулись к рукояти топора, что вот-вот обрушится на затылок Водала и тем самым спасет Теклу от грядущего заточения; вновь видел алую струйку, вытекающую из-под дверей в камеру Теклы, и мастера Мальрубия, склонившегося надо мной, и Иону, уходящего в бесконечность меж измерений. Снова играл я в камешки у пролома в соединяющей башни стене, снова, в образе Теклы, отпрыгивал в сторону из-под копыт дестрие охранника отца…

Долго еще после того, как миновал последнюю балюстраду, я опасался наткнуться на солдат Автарха, однако какое-то время спустя, так и не увидев поблизости ни единого патруля, проникся к ним немалым презрением, а их нерасторопность счел еще одним проявлением грандиозного бардака, царящего в Содружестве на каждом шагу. Казалось, Водал – с моей ли помощью или без оной – одолеет таких растяп непременно; сию минуту бы одолел, если бы только нанес удар.

И все-таки андрогин в желтом халате, знавший пароль Водала и принявший доставленное мною послание так, будто давно его ждал, несомненно, был самим Автархом, господином этих солдат, не говоря уж обо всем Содружестве (в той мере, в какой оно признает над собою чье-либо господство). Текла видела его часто, а все ее воспоминания теперь принадлежали мне – да, это был он. Но если Водал уже победил, отчего продолжает прятаться? Может, Водал – попросту креатура Автарха? (Если да, почему обращается к Автарху, будто к слуге?) Снова и снова убеждал я себя, что все происшедшее в комнате-«картине» и коридорах Второй Обители мне просто приснилось, но знал: это не так, иначе куда подевался кусочек стали?

Размышления о Водале заставили вспомнить про Коготь – тем более что сам Автарх настоятельно советовал вернуть его жрицам ордена, называющегося Пелеринами. Я сунул руку за голенище и достал камень. На сей раз светился он мягко – не ослепительно, как в подземельях людей-обезьян, но и не тускло, как в то время, когда мы с Ионой рассматривали его в аванзале. Лежащий на ладони, в горсти, он, однако ж, казался мне огромным голубым озером, куда чище воды в резервуаре и, уж конечно, неизмеримо чище вод Гьёлля, чистейшим озером, в которое можно нырнуть… хотя, нырнув в его глубину, я каким-то непостижимым образом вознесусь ввысь. Вид его навевал покой и в то же время вселял в сердце тревогу, и я, вновь спрятав Коготь за голенище сапога, двинулся дальше.

Рассвет застал меня на узкой тропинке, петлявшей по иструхлявевшему, много более мрачному лесу, чем тот, за Стеной Несса. В лесу этом не было прохладной сени арчатых папоротников, однако громады акажу и цератоний обвивали мясистые пальцы лиан, точно гетеры, цеплявшиеся за деревья, обращая их длинные ветви в облака парящей над землей зелени, свисая книзу роскошными, цветастыми занавесями. Среди листвы перекликались неизвестные мне птицы, а как-то раз из развилки меж сучьями, с высоты колокольни, на меня с любопытством уставилась обезьяна, поразительно напоминавшая морщинистого рыжебородого мудреца в меховых одеждах, если не обращать внимания на две пары ладоней. Почувствовав, что дальше идти не смогу, я отыскал сухое местечко в тени, среди корневищ толщиной с колонну, и завернулся в плащ.

Сон мне нередко приходилось выслеживать, словно самую неуловимую из химер – тварь легендарную, можно сказать, несуществующую. Теперь он набросился на меня сам. Едва смежив веки, я вновь оказался нос к носу с разъяренным великаном Бальдандерсом. На сей раз «Терминус Эст» я держал в руках, однако меч мой казался не больше тонкого прутика. Стояли мы не на сцене, а на узеньком парапете. По одну сторону от него пылали факелы целой армии. По другую зиял отвесный обрыв, у подножия коего поблескивала гладь огромного озера – озера, что и было, и не было лазурью Когтя, наполнившей чашу ладони. Бальдандерс поднял над головой устрашающей величины факел, а я отчего-то превратился в ту самую куклу-марионетку, в фигурку мальчика, которую видел на дне морском, и чувствовал приближение исполинских женщин. Факел Бальдандерса, точно огромная палица, с грохотом рухнул вниз…

Время перевалило далеко за полдень. Через мою грудь справа налево ползли вереницей огненно-рыжие муравьи. Побродив две-три стражи среди бледной листвы благородного, но обреченного на скорую гибель леса, я набрел на тропинку пошире, а спустя еще стражу (когда тени заметно вытянулись в длину) остановился, принюхался, обнаружил, что учуянный мною запах – действительно запах дыма, и, изрядно к тому времени проголодавшийся, поспешил вперед.

Там, где найденная тропинка пересекалась с еще одной, на земле, вокруг крохотного костерка, сидели четверо. Первой я узнал Иоленту: в ореоле ее красоты лесная прогалинка казалась подлинным райским садом. Почти в тот же миг навстречу мне бросилась с поцелуями узнавшая меня Доркас, а я разглядел за могучим плечом Бальдандерса лисью физиономию доктора Талоса.

Великан – казалось бы, его-то мне следовало узнать немедля – изменился едва ли не до полной неузнаваемости. Голова его была замотана множеством грязных бинтов, мешковатое черное пальто куда-то исчезло, а широкую спину сплошь покрывал толстый слой какой-то клейкой мази, с виду напоминавшей глину и пахшей тухлой болотной водой.

– Какая встреча, какая встреча! – воскликнул доктор Талос, завидев меня. – А мы все думаем да гадаем, что с тобой сталось!

Бальдандерс, слегка склонив голову, дал мне понять, что «думала да гадала» об этом одна только Доркас, о чем я, пожалуй, вполне мог бы догадаться без посторонней помощи.

– Убежал, – ответил я. – И Доркас, я знаю, тоже. Удивительно, что остальных не прикончили.

– И вправду, от гибели мы были недалеки, – признался доктор, кивнув.

Иолента пожала плечами, превратив сей простой жест в затейливую церемонию.

– Я убежала тоже, – сообщила она, взвешивая на ладонях громадные груди. – Но, по-моему, для бега я приспособлена плоховато, тебе не кажется? Ладно, неважно. В темноте я скоро наткнулась на экзультанта, сказавшего, что дальше бежать мне незачем: он, дескать, меня защитит. Но тут появились спаги – ах, если бы их дестрие да в мою карету запрячь; великолепные звери! – а с ними какой-то высокий чин из тех, кому женщины безразличны. Я надеялась, что меня отведут к Автарху – чьи поры на коже лица затмевают и сами звезды, – именно так, как едва не происходит в пьесе. Однако они прогнали моего экзультанта, а меня отвели назад, к сцене, где оставались вот он, – кивок в сторону Бальдандерса, – и доктор. Доктор мазал целебной мазью его ожоги, а солдаты собирались предать нас смерти, хотя меня – я видела – им на самом деле убивать не хотелось. В конце концов нас отпустили, и вот, пожалуйста, мы здесь! Ну, а с рассветом отыскалась и Доркас. Точнее, это она отыскала нас, и с тех пор мы потихоньку-полегоньку плетемся вон к тем горам. Потихоньку – оттого, что только Бальдандерсу, хоть он и нездоров, хватает сил тащить багаж. Конечно, большую часть поклажи мы бросили, однако вещей, без которых не обойтись, все равно осталось немало.

Я вслух удивился тому, что Бальдандерс всего-навсего «нездоров», так как увидеть его живым вовсе не ожидал.

– Доктор Талос сумел унять его, – пояснила Доркас. – Верно ведь, доктор? Так его и схватили. Чудо, что не убили обоих.