– В Пахароку.

– Да, сударь… Знаешь, трудновато как-то не путаться с непривычки.

– Ничего, время есть, привыкнешь, – кивнул я. – А что было дальше, Куойо? Расскажешь? Очень хотелось бы послушать.

Шкура негромко откашлялся.

– Ладно, если ты, сударь, тоже расскажешь о паре вещей. Я тебе много чего уже рассказал, а ты до сих пор не объяснил вообще ничего.

– Вообще-то сказанное мной объяснило бы очень и очень многое, если б ты слушал внимательно. Значит, всего о паре вещей?

– Ну, может, и больше, отец. Пожалуйста, а? Вот, например: отчего тебе увидеться со мной захотелось?

– Разве желание повидаться с собственным сыном для отца не естественно?

– Нет, я серьезно.

– А я, по-твоему, так просто, в шутку спросил? Нет, совершенно серьезно.

– Но ты же на самом деле мне не отец!

– Повторишь то же самое при остальных, нам с тобой может прийтись нелегко.

– Ладно.

– Где Копыто, Куойо?

– Тоже отправился родного отца искать. Ему по уговору достался север, а мне – юг, вот мы каждый в свою сторону и двинулись. А как ты заставил гуртигра послушаться?

– Вовсе не заставлял. Он пощадил моего коня, а я согласился выполнить его просьбу. Выходит, вы с Копытом оставили мать одну?

– Она сама так велела, – виновато ответил Шкура. – Собирайтесь, сказала, пойдете отца разыскивать.

– А вам не хотелось?

– Хотелось, только совсем одну не хотелось ее оставлять. Копыто решил идти, а меня уговаривал дать слово остаться с матерью, только я ответил: пускай, говорю, сам остается, а я пойду. А она нам обоим идти велела.

– Оставив ее дома одну.

Шкура скорбно кивнул.

– Давно ваш отец в отлучке?

– Уже около трех… о! Слыхал, сударь?

– Ничего особенного не слышу. О чем ты?

– Рычит, где-то вон в той стороне. Рыкнет, умолкнет, снова рычит.

– Птичка – слышать! – согласно закивал Орев.

– Это чтоб дичь вспугнуть. На зелюков, надо думать, набрел. Бегают они быстро, ему не угнаться, в засаде приходится ждать, а зелюки в такую погоду обычно на месте держатся. Корма для них везде мало – ищут разве что где бы от ветра спрятаться.

– И дохнут, бывает. Мой брат – то есть другой брат…

– Жила.

– Да, сударь, Жила. Он как-то рассказывал, что зимой иногда набредает на них, от голода умерших или замерзших насмерть, шкуру снимает и забирает, а мяса на таких почти нет.

– Это уж точно, – согласился я. – В скором времени они растеряют жирок, да и поголовье их изрядно уменьшится.

– Я пулевое ружье ей оставил, – сообщил Шкура. – Не это – этим-то уже здесь разжился. Мать велела с собой взять. Копыто послушался, взял, а я свое все же оставил там, где мать его точно найдет. Эти, из Нового Вирона, после того как отец с Жилой нас оставили, повадились к нам грабить да нами распоряжаться, вот мать и выменяла по ружью нам с Копытом, чтоб отбиваться от всяких таких.

– Р-резать – нет!

– Да я и не собирался ничего резать…

– Он хочет сказать: в меня, дескать, не стреляй, – пояснил я, – но ты же, я знаю, и так не станешь. А ты, Орев, не волнуйся напрасно. Он сейчас выстрелит и пищи гуртигру добудет, а может, и нам с тобой тоже. Рыбьи головы, понимаешь? Продолжай, Куойо.

– Стр-релять – хор-рошо?

– Еще бы! – подтвердил Шкура. – Мать их выменяла, чтобы нам было чем отбиваться, если эти снова заявятся, да не понадобилось. Копыто стрельнул по ним пару раз, пока с лодки сойти не успели, они и убрались. Не вздумали бы вернуться, пока нас нет… хотя мать, если что, тоже стреляет неплохо.

Я кивнул, вспомнив стычки на виронских улицах, не говоря уж о жарком бое с тривигантками в подземных коридорах под городом.

– Для начала решили мы переправиться на тот большой остров, поохотиться, как Жила. И переправились. Вот только патроны выменивать было особо не на что, – с негромким смехом посетовал Шкура. – Постреляли малость впустую и вскоре выучились подбираться поближе да всаживать пулю прямо туда, куда надо… – Судя по вздоху, ему вспомнились былые охотничьи подвиги. – Знаешь, сударь, отчего их зелюками зовут?

– Говори же «отец». Тебе привыкнуть к этому нужно, а мне – привыкнуть называть тебя Куойо.

– Ладно, отец.

Тут рык гуртигра услышал и я.

– Как думаешь, отец, он с нами поделится? Там, у костра, с едой небогато, а я с собой почти ничего не привез.

С этими словами он вскинул к плечу пулевое ружье.

– Думаю, да, если подстрелишь довольно. Чтобы хватило и на него, и на нас.

Орев негромко, без слов, каркнул: в поле зрения показалась первая дичь.

– Подожди, сынок, – шепнул я Шкуре. – Подожди, подпусти ближе.

Шкура едва заметно кивнул, сощурился, выцеливая бегущего зверя.

Пишу в постели, в той тесной спаленке с очагом, кирпичной стеной и одним окошком, которую делил со Сфидо. Только что имел разговор с Джали. Орев скачет вокруг столика, придвинутого к моей кровати, не сводя глаз с завтрака на подносе. Я предложил ему угощаться, чем пожелает, и он, похоже, никак не может определиться с выбором. Уверен, он предпочел бы всему имеющемуся рыбью голову. Шкура отправился на реку порыбачить в проруби – сейчас этим, кажется, заняты все поголовно, за исключением пленных да кучера Инклито, приставленного их охранять.

И, разумеется, Джали, Орева, а также меня самого. Мне настоятельно нужен отдых.

Я захворал. Наверное, с этого и начну. Странная какая-то хворь: ничего не болит, просто жутко устал. Подстреленного кварткозла мы оттащили поближе к лагерю, а после Шкура пошел вперед, чтоб никто из оставшихся не вздумал стрелять по нам. Кварткозла там, изрядно обрадовавшись добыче, немедля освежевали и съели. Съел толику мяса и я – куда меньше, чем остальные, но ведь они-то здоровы…

Впрочем, неважно. Недомогание я почувствовал, еще не дойдя до костра.

Джали заглянула еще разок пристыдить меня за то, что не ем.

– Сам знаешь, – сказала, – тебе ведь, как нам, не прожить!

Я полюбопытствовал, не кормилась ли она кровью из моих жил. Джали ответила «нет», но согласилась, что кто-либо из ее сородичей вполне мог, однако же, осмотрев меня, следов укуса не обнаружила.

По собственным, ясное дело, словам.

– Не все хвори, знаешь ли, начинаются из-за нас. Вдобавок у тебя жар, а жара наши укусы вызвать не могут никак.

С этим я, вспомнив о Ломелозии, согласился вполне. Как холодна была ее кожа!

Мне следовало описать и предыдущий наш разговор, но, вижу, я этого не сделал. Вкратце.

Джали полюбопытствовала, отчего я ее не выдал. Я, как сумел, постарался сие объяснить.

– Но ты же нас ненавидишь!

– Всех вкупе, – уточнил я, – поскольку вы едва не погубили моего сына, и к тому же за ужасающие условия на Зеленом, где мой сын сейчас.

Джали заметила, что я мог бы рассказать обо всем своим бойцам, и те пристрелили бы ее без разговоров, а тело сожгли.

Пришлось признать: да, дескать, вполне мог бы.

– Быть может, ты предпочтешь видеть меня такой же, как там, в Гаоне?

С этими словами она начала менять облик – сделалась выше ростом, удлинила лицо и так далее, но я сказал, что для нее это довольно рискованно.

– Хочешь сказать, кому-нибудь вздумается учинить надо мною насилие? Пробовали, было дело…

Признаться, это меня удивило и удивляет до сих пор: сам я не соблазнился бы столь узким, хищным, изнуренным, тонкогубым лицом даже в возрасте Шкуры.

Как голова разболелась…

– Шелк… здор-ров! – объявляет Орев.

Видимо, это значит, что мне пора снова взяться за перо. Откровенно признаться, от выздоровления я еще крайне далек, ослаб настолько, что еле держусь на ногах, но тем не менее действительно чувствую себя куда лучше прежнего. Взять хоть вернувшийся аппетит: все время, пока я был болен, и даже до того, как осознал болезнь, есть не хотелось совсем. Помнится, съел немного кварткозлиного мяса, и то поневоле, чтоб Шкуру не обижать… Словом, сейчас мне куда лучше, чем во время того приснопамятного опыта, а ведь тогда я тоже чувствовал себя гораздо, гораздо лучше прежнего, и наверняка нисколько не ошибался.