– Под это описание, рядовой Шкура, подходят многие тысячи человек… – Тут я вновь поперхнулся, одолеваемый приступом кашля. – Опиши своего отца.

– Зовут его Бивень, сударь. Роста примерно моего – может, чуточку выше. Сложен довольно плотно. Здорово облысел.

Я, развязав головной платок, распустил волосы по ветру.

– Похоже?

– Никак нет, сударь. У тебя и волос куда больше, и светлые они совсем. А у него вроде как темно-серые, и тех осталось – всего ничего.

– А ростом он насколько высок? Как я?

– Нет, сударь… как я примерно, я же говорил. Прости, сударь, не кажется ли тебе, что нам надо бы вернуться к костру?

– Как пожелаешь, Шкура, однако у меня к тебе имеется еще немало вопросов. Правду сказать, великое множество…

С этим я двинулся к склону холма по левую руку.

– Не смутит ли тебя разговор там, где нас могут услышать другие? Я собираюсь расспросить тебя о тех краях, откуда ты пришел сюда, о матери и о братьях и так далее и тому подобное. Сможешь ли ты отвечать так же открыто, честно при дюко Сфидо и прочих?

– Так точно, сударь. Постараюсь, сударь. Только…

– Что «только»?

– Только тогда все узнают, что я чужеземец, сударь.

К этому времени он успел поотстать, и я махнул ему рукой, приглашая следовать за собой.

– Узнают. Но если я по-прежнему буду звать тебя Куойо, а ты продолжишь есть, как они, и разговаривать на местный манер – о последнем ты не упоминал, однако это самое главное, – отношение к тебе вряд ли заметно изменится к худшему. Кроме того, я намерен усыновить тебя. Ты ведь пришел сюда в поисках отца, но не нашел его. Не затруднит ли тебя обращаться ко мне «отец»?

Шкура замялся, задумался, но, стоило нам пройти еще немного вперед, ответил:

– Нет, сударь. Не затруднит.

– Хор-роший мальчик! – каркнул Орев, с одобрением закивав головой.

– Сударь… он вправду понимает каждое наше слово?

– Называй меня отцом, Куойо.

– Ладно. Отец, лагерь там, сзади. Зачем мы идем туда, наверх?

Я, поскользнувшись на присыпанном снегом камне, уберегся от падения только благодаря посоху.

– Поскольку так короче. По крайней мере, такова одна из причин… Мне, Куойо, хотелось бы расспросить тебя о твоей матери, о родном доме, но это можно сделать и греясь у огня. А вот об отце – о нем я тоже хочу спросить кое-что – лучше поговорить сейчас, раз уж мы собираемся представить тебя остальным как моего сына. Что он за человек?

– Порядочный. Хороший человек, сударь.

Я отрицательно покачал головой.

– То есть отец. Целыми днями работал не покладая рук, так что еды нам хватало… и мать, и нас с братьями защищал. Житье в наших краях скверное. Воровство, грабежи, убийства… только нас, пока он был рядом, никто трогать даже не думал, и сам он себе никого тронуть не позволял.

– Любил ли ты его, Куойо?

– Да, отец.

– Хор-роший мальчик! – воскликнул Орев и перепрыгнул с навершия моего посоха на плечо Шкуры.

– Во исполнение сыновнего долга? Чтобы не огорчать мать?

– Нет, сударь… то есть отец. Он был мне отцом, и я… просто любил его. А сколько раз он на лодке в море со мной выходил, чтоб я порыбачил, – даже когда уставал за день жутко!

– Вот как…

– Нас он держал в строгости, но это из-за Жилы. Потому что Жилу, совсем маленького, ингум укусил, да так, что он едва жив остался. После этого отец с матерью здорово беспокоились, как бы нас с Копытом тоже не покусали. Да и из Нового Вирона разный народ к нам, на Ящерицу, порой заносило… Ящерица – это наш остров. Остров Ящерицы, где мы живем.

– Рядовой Куойо, будь добр, повесь ружье за спину. Только на предохранитель прежде поставь. Если мою птицу опасаешься потревожить, вешай на левое плечо, не на правое.

– Ладно.

Щелчку предохранителя вторил негромкий лязг антабок.

– Теперь постарайся поменьше шуметь. И слушай меня – слушай со всем вниманием.

– Хорошо, отец.

– Я уже не раз подзывал тебя ближе, рукой махал – догоняй, дескать, иди рядом.

– Да, отец. Я просто малость устал после целого дня в седле.

– И я тоже. Хорошо ли ты меня слышишь, когда я говорю так тихо?

– Да, отец.

– Прекрасно. Слух у тебя замечательный. Теперь близко не подходи, понимаешь? Держись сзади, на расстоянии. Орев, тебе, пожалуй, лучше всего где-нибудь полетать, но если желаешь остаться здесь, веди себя тихо. Ни звука, понял?

– Тр-реп – нет.

Шкура негромко хмыкнул.

– Так, Орев, именно, только еще тише.

Тут у меня возникла неплохая идея.

– Сейчас я протяну назад посох, вот так. Держи конец и ступай за мной.

Шкура повиновался.

– Отец…

– В чем дело?

– Выше, где холм вроде как треснул, сплошные кусты. Терновник. По-моему, не пройдем мы там.

– Ну, нет, назад сейчас поворачивать нельзя ни за что. Спину нельзя показывать. Коня моего он днем не тронул. Возможно, к ночи божьи чары еще не рассеялись, и он не причинит нам зла.

– Сударь… отец?..

– За посох крепче держись, – велел я, шагнув в гущу кустов, и тут сумел разглядеть его.

Сам не знаю почему, я ожидал, что он присядет, изготовится к прыжку, однако вместо этого он встал во весь рост, твердо, на все восемь лап – такой громадный, что его зеленые, изрядной величины глаза оказались вровень с моими. Отражая свет звезд, они словно мерцали, сияли во тьме наподобие самоцветов, хищно, зловеще, под стать Зеленому.

– Сударь?..

Тут Шкура дернул посох к себе, да с такой силой, что едва не вырвал его из моей руки.

– Тихо. Спокойно. Зимой зверью нелегко. Он очень голоден.

Шкура выпустил мой посох. Сзади донесся негромкий лязг ружейных антабок.

– Отставить! – со всей резкостью, на какую хватило храбрости, скомандовал я.

Гуртигр не торопясь, шаг за шагом скользя сквозь густые кусты, двинулся к нам. Пожалуй, мне следовало бы оцепенеть от ужаса, однако я чувствовал только усталость да изрядное недомогание. Мало этого, мне сделалось его жаль, и сейчас, вспоминая ту минуту без спешки, я думаю, что он, вполне вероятно, в свою очередь пожалел меня.

– Мукор, ты здесь? – шепнул я. – Мукор, это ты?

Ответом мне был лишь посвист беспощадного зимнего ветра. Орев на моем плече встрепенулся, нахохлился, негромко захлопал крыльями.

– Да, верно, – шепнул я гуртигру, – пугни их. Гони их к нам.

Гуртигр обнюхал мои пальцы, сжимавшие посох, словно громадный пес. На миг его могучее тело прижалось ко мне так, что я почувствовал игру мускулов под мягким густым зимним мехом. Еще секунда, и он, в два прыжка миновав Шкуру, скрылся из виду внизу.

– Поднимайся ко мне, – велел я Шкуре. – Поднимайся, присядь рядом, на этот вот плоский камень. К огню мы с тобой не вернемся еще около часа.

– Не могу, отец, – отчаянно стуча зубами, пожаловался он. – Я, сударь, даже шагу ступить не могу.

– Кусты не пускают?

– Д-да… отец. А этот зверь…

– Что «зверь»? – проворчал я, шагнув к нему и взяв его за рукав.

– Это же… это же…

– Ну да, а кто же еще. Идем со мной, Куойо.

Шкура послушно подошел ближе и сел на указанный мною камень, укрывавший могилу Фавы. Я опустился рядом, и оба мы, отец с сыном, инстинктивно прижались друг к другу, стремясь хоть немного согреться.

– Птичка… говор-рить?

Из носу у меня текло с самого утра, а сейчас, к ночи, потекло куда сильней прежнего. Уткнувшись носом в тряпку, пожертвованную мне накануне одним из штурмовиков, я оставил вопрос без ответа.

– Думаю, да, только негромко, – ответил за меня Шкура.

– Сейчас нам, Орев, предстоит караулить дичь, – объяснил я, как только смог. – Он, если найдет подходящую, погонит добычу на нас, а наше дело – ее пристрелить. Вернее сказать, не наше, а Куойо. Я обещал, что он не даст промаха, и…

Шкура кивнул.

– Стреляешь ты метко? – спросил я, не столько разглядев, сколько почувствовав кивок.

– Довольно метко, отец. У моего отца – то есть, у настоящего, родного – был иглострел, привезенный из Круговорота Длинного Солнца, но его отец, уплывая, забрал с собой.