– О чем же эта сказка, матушка? – спросил мальчишка.

– Называется она «Сказка о мальчишке, изловившем на удочку Солнце», – ответила его мать. – Режь поскорее лесу да обещай больше Солнца на удочку не ловить, пока мы с тобою живы.

«Так-так, – подумал мальчишка, вынимая крохотный нож. – Матушку – ту, что прекраснее белой березы, всегда добрую сердцем – я, конечно, люблю. Но разве не суждено всякой душе износиться, стереться, кружась на Колесе? Если так, придет время, и ее не станет, но я-то останусь в живых, и вот тогда непременно опять наживлю удочку сверкающими самоцветами Урана, и будем мы править звездами… ну, а не выйдет, так что за беда?»

С тех самых пор Солнце иногда, вспомнив о вспухшей губе, уплывает далеко-далеко от земли, и у нас наступает зима. Однако в то время, когда дни очень коротки, а леса мальчишки, от края до края пересекшая небо, припорошена изморозью, Солнце вспоминает землю – всех земных хитроумцев, и дурачков, и мудрость земных волшебниц, и добросердечие земных матерей, и всякий раз возвращается к нам.

А может, ему – говорят порой и такое – всего-навсего пришлась по вкусу приманка…

Сказка об империях Листвы и Цветов[16]

Когда Солнце еще было юным, а люди – глупцами, поклонявшимися войне, мудрецы Урд, отправляясь нести мудрость людям, брали себе имена самые скромные – скажем, имена растений или иных простых, всем понятных вещей. Первый из таковых назвался просто Любомудром, а затем его имя сделалось нарицательным для всех остальных на множестве языков. Имелись среди любомудров Вода и Земля, День и Ночь, Акация и Укроп, и Базилик, общепризнанный их предводитель, и Лишайник, и Шиповник, и Ятрышник, и многие другие.

Ну, а величайшим из мудрецов почитался Время.

Была у Времени привычка идти по миру с востока на запад, строго на запад, старея, седея, не дожидаясь никого, а если он в кои-то веки поворачивал на восток, дни и годы осыпались с него в пути, словно дорожная пыль. Прочих давно уж нет среди живых, но Время (так о нем говорили) не остановится, пока не остынет Солнце.

В одно прекрасное утро, с рассветом, когда тень вечного странника вытянулась вперед на целую лигу, встретилась ему у дороги девочка, забавлявшаяся игрой, которой прежде не видывал даже он, повидавший все игры на свете. Удивленный, Время остановился.

– Скажи, малышка, во что это ты играешь? – спросил он девочку.

Девочка та, собрав бледно-желтые семена гороха, раскладывала их то рядками, то кругом, то катала их кончиком пальца, то бросала по ветру и собирала вновь.

– Это такая мирная игра с горошинами, – отвечала девочка. – Так она и называется, «мир».

Время с улыбкой склонился к ней.

– Мирная? – недоуменно переспросил он. – Да уж, конечно, какие игры превзойдут безобидностью игру с горошинами! Но объясни, в чем суть твоей игры?

– Вот это – люди, – объяснила девочка, показав ему горстку горошин.

Время согласно кивнул.

Девочка выстроила из горошин колонну по всем правилам стратегической науки, не забыв ни авангарда, ни арьергарда, ни вольтижеров, ни передовых разъездов.

– Сначала они – солдаты, такие же, как у нас. Идут на войну, бьются, а после могут вернуться домой.

– И больше уж воевать не пойдут? И даже с женами драк затевать не станут? – спросил Время.

– Нет, – твердо ответила девочка. – Нет, никогда.

– Идем со мною, малышка, – сказал Время, взяв ее за руку.

Весь день брели они вместе пыльной дорогой, взбирались на гребни высоких холмов, спускались в глубокие, изобилующие медведями овраги, куда, по словам многих, не заглядывает даже Время. Со временем путники пересекли просторную долину реки Лагос, а через брод у Дидугуа Время перенес девочку на плече. Порой они пели, порой беседовали, порой шли рука об руку молча.

И пока шли они рядом, плечо к плечу, девочка выросла, да так, что, в начале пути шагавшая вперевалку, под конец принялась скакать и резвиться, а Время вдобавок выучил ее ходить колесом – сам он в этаких штуках, как известно, мастак.

На ночлег они расположились у дороги. Разложив костерок, чтоб девочка не замерзла, Время принялся рассказывать ей сказку за сказкой: ведь никому на свете неведомо столько сказок, сколько ему. Еще он нарвал для девочки яблок – зеленых, однако с его ладони яблоки скатывались красными, спелыми.

– Кто ты таков, господин? – спросила девочка, ибо стоило Времени остановиться, все десять ночных страж запищали, запорхали в окрестных кустах, будто летучие мыши, и ей сделалось чуточку страшновато.

– Зовут меня Время, – отвечал он. – Что же до прочего, я анахорет – то есть живу с Предвечным, а не среди людей. Есть у тебя мать, малышка?

– Есть, – отвечала девочка, – и наверняка беспокоится обо мне: я ведь ушла, не сказавшись.

– Нет, вовсе нет, – заверил ее Время, покачав белой от седины головой. – Нет, твоя мать все поймет. Как только ты родилась, я ей оставил пророчество. Знаешь, какое? Подумай. Уверен, ты не раз его слышала.

Девочка призадумалась, а как только цикада в кустах оборвала трель, сказала:

– «Время уведет от меня дитя мое»… да, господин, мама часто так говорила.

– И ничего к этому не прибавляла?

– Прибавляла, – кивнула девочка. – Еще она говорила: «И непременно приведет назад».

– Вот видишь? Волноваться она не станет, и тебе, малышка, тоже тревожиться не о чем. Предвечный – отец всем живущим, а я – таковы уж мои обязанности – увожу их от него и возвращаю обратно.

– А вот у меня отца нет, господин, – сказала девочка.

И вновь Время покачал седой головой.

– У тебя есть Предвечный и я. Так и зови меня: Батюшка Время. Ну, а теперь ложись, спи.

Совсем еще маленькая, девочка послушно улеглась и тут же уснула. Дабы сотворить для нее пустяковые чары, Время провел над нею ладонями, и девочку укрыл от холода полог из паутины пополам с летучими семенами тополя и одуванчика. Согревшаяся, девочка мирно спала, но сам Время бодрствовал всю ночь напролет, глядя в звездное небо.

Поутру девочка села, протерла глаза, смахнула с лица тополиный пух и огляделась в поисках Времени. Вымокший в росе, пропахший нежными ароматами полевых цветов, Время поднялся из травы и пожелал ей доброго утра.

– Мне лицо умыть нужно, – сказала девочка, – да и поесть, и напиться воды не мешало бы тоже.

Понимая, что все это ей вправду необходимо, Время согласно кивнул.

– Невдалеке есть ручей, – отвечал он. – Правда, течет он к востоку от нас, но тут уж ничего не поделаешь.

Повел он девочку к ручью, и вскоре его борода, белая, словно снег зимой, засеребрилась изморозью, а после сделалась серой, как сталь.

Что же до девочки, шагавшая о бок со Временем, она становилась младше и младше, и до ручья дошла примерно в том же возрасте, в каком Время застал ее за мирной игрою с горошинами на обочине пыльной дороги. Но, несмотря на нежданную перемену, она дочиста вымыла лицо и руки, а после принялась пить, горсть за горстью черпая из ручейка холодную, свежую воду, пока Время собирал для них обоих дикие ягоды.

– Батюшка Время, отчего вода так холодна? – спросила девочка. – Она тоже спала всю ночь, только ее укрыть было некому?

Припомнив людские обычаи и даже кое-какие обыкновения маленьких девочек, Время усмехнулся в усы.

– Нет, – отвечал он. – Поверь моему слову, малышка: вода, которую ты пьешь, всю ночь усердно трудилась, не зная покоя, текла по камням да корням. Течет она со склонов высоких гор, куда даже Крокус еще не забредал.

– Оттуда, где люди бьются друг с другом?

– Да, – кивнув, подтвердил Время. – Вот уже тысячу лет вы, Люд Восточный, воюете с Людом Западным, превратив высокогорные луга в поля сражений. И в той воде, которую пьешь ты, несомненно, имеется кровь, хотя так мало, что для глаза она незаметна. Ну как? Тебе все еще хочется пить?

Девочка слегка оробела, но, наконец, зачерпнула из ручья еще пригоршню.