– Шёлк… Хор-роший! Р-рыбьи головы?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, корма не жди. Говоря откровенно, мне нужен только отдых. Отдых, сон… а если уж я могу лечь спать без ужина, то ты и подавно. Выжлец, будь добр, покажи, где бы можно прилечь, и я постараюсь больше не докучать вам со Свином.

Выжлец отвёл его к тюфяку, разостланному в смежной комнате, и, стоило ему, сняв ботинки, улечься, негромко проговорил:

– Мы покормили твою птицу, когда сами ели. На его счёт не волнуйся.

Ответа не последовало, и тогда Выжлец, глубоко тронутый трагическим выражением его лица, ещё тише, искренне надеясь, что не грешит против истины, добавил:

– И вообще ни о чём не волнуйся. Мы со Свином позаботимся обо всём.

– Бивень, тут к тебе кто-то.

Голос матери доносился с кухни, однако он заплутал в пламени и дыму, вслепую, на ощупь пробираясь сквозь огонь, когда-то спаливший квартал, нащупывая путь в прошлое, сквозь время, к человеку о двух головах в старом деревянном кресле, том самом, в котором обыкновенно сидел за едой отец.

– Бивень, тут к тебе кто-то.

Проснулся он весь в испарине и после ещё самое меньшее минут десять не мог сообразить, что стал старше и что в прошлое нет возврата иначе как в сновидениях.

Определившись со временем, он поднял голову, сел. В кровати тяжко, с трудом, дышал во сне Выжлец, из смежной комнаты доносилось сопение Свина. Окно оказалось открытым, и занавеси, невесомые призраки былой роскоши, преуспеяния «Горностая», слегка колыхались на лёгком ночном ветерке. Орев безмолвствовал – возможно, спал, но скорее улетел прогуляться и в эту минуту парил, кружил над городом.

Казалось бы, момент – как нельзя лучше… но откуда тогда взялась эта странная, неожиданная нерешительность?

Разыскав ботинки, наполовину задвинутые под кровать, он потянулся в угол, за узловатым посохом, но тут же вспомнил, что посох остался во Дворце Кальда, в уборной, где ему довелось вымыться, либо в примыкавшей к ней спаленке. Ладно. Если Выжлец или Свин вдруг проснётся, можно сказать, что он отправился за позабытым посохом… а то и впрямь для очистки совести сходить за ним, хотя в столь поздний час во Дворце Кальда вряд ли кто-то ответит на стук, и уж тем более вряд ли впустит его за посохом или ещё чем-то в подобном роде.

Ни Выжлец, ни Свин не проснулись.

Ключ обнаружился в дверном замке. Как можно тише повернув его, он выскользнул за порог, вновь запер дверь снаружи, а ключ спрятал в карман.

Годы протоптали посередине памятных роскошных ковров серые тропки, истёрли густой ворс до основы, в перилах лестниц там и сям недоставало балясин. Просторная, сумрачная, точно пещера, селлария также лишилась большей части мебели, не говоря уж о светочах. Возле конторки спорил о чём-то с портье статный, горделивый молодой человек с густой, чёрной, словно у Свина, бородой. Казалось, синяя с алой вышивкой рубашка портье выбрана с тем, чтобы отпугивать смерть и ночь; бородатый юноша щеголял кривой саблей у пояса и белой чалмой вместо шляпы, и ни тот ни другой не удостоили его даже взглядом.

Дверь в Оранжерею оказалась запертой, однако дешёвенький, несерьёзный замочек и старое, рассохшееся полотно двери не помешали ему войти.

«Там, где Фелкс держит зеркало»…

Внутри веяло гнилью и сыростью. Огромные цветы исчезли, как не бывало, деревца засохли либо, разросшись, утратили прежний ухоженный вид, красочные стеклянные самоцветы исчезли из виду, втоптанные в грязь, но пруд, вопреки всему, уцелел: в глубинах его сверкали золотом отсветы далёких небесных земель.

Преклонив у воды колени, он смежил веки.

– Это я, патера. Я, Бивень. За тобой пришёл. На Синий тебя увезти хочу. Ты здесь… я знаю, ты здесь.

Нет, ничего… ничего. Ни ответного прикосновения, ни призрачного голоса.

– Что мы с Крапивой о тебе написали – вовсе не наши выдумки. Ты сам на воздушном корабле об этом рассказывал, помнишь? Помнишь, как говорил, что оставил здесь частицу себя навсегда?

Едва он открыл глаза, ему на миг почудилось, будто из воды на него глядит Шёлк, однако то было всего-навсего его отражение – туманное, тусклое, почти в тот же миг исчезнувшее на глазах.

– Ты здесь, патера. Знаю, ты здесь, и увести тебя отсюда не в моих силах. Однако ты вполне мог бы поговорить со мной хоть минутку. Я ведь пришёлся тебе по нраву с самого начала. Нравился тебе, как никто другой… почти никто другой во всей нашей палестре.

Похоже, цветы погибли не все: в прохладном ночном воздухе повеяло чем-то душистым.

– Прошу тебя, патера. Откликнись, будь добр, откликнись. Мне ничто в жизни настолько ещё не требовалось. Откликнись, покажись всего на минутку.

– Я не любила никого, кроме тебя. Никого. Никогда.

Уха коснулись тёплые губы, и в глади пруда возник Шёлк, постаревший Шёлк, преклонивший колени над водой бок о бок с Гиацинт. Оба приветливо улыбались ему.

Увидев его, терзаемая зевотой горничная, отворившая ему на стук в дверь Дворца Кальда, в изумлении вытаращилась, разинула рот и поспешно отскочила с дороги. Наконец-то отыскав нужную комнату и вновь взяв в руки посох, некогда принадлежавший мужу хозяйки приснопамятного крестьянского домика, он услышал донёсшиеся снаружи, откуда-то издали выстрелы и распахнул окно.

Стреляли трижды, из пулевого ружья. Выглянув наружу, он услышал ещё два выстрела, а спустя ещё полминуты мимо дворца галопом промчался конный стражник.

Горничная, дожидавшаяся в фойе, дабы выпустить посетителя и запереть за ним дверь, явно спала на ходу, поскольку, предупреждая об опасности на улицах, назвала его кальдом.

– Действительно, один выстрел означает чью-либо гибель, – с улыбкой возразил он, – но множество выстрелов попросту значат, что кто-то палит почём зря мимо цели.

Сам он усвоил этот урок давным-давно, под огнём гораздо опаснее нынешнего, на улицах города, а после и в подземельях. Сейчас бы денег, чтобы вознаградить девушку за то, что выпустила его, и за очевидную заботу о нём… но, увы, в кармане всего две карточки, а целая карточка – чересчур, чересчур много. А-а, ладно!

– Возьми-ка.

Вложив карточку в ладонь девушки, он поспешил прочь, пока она не успела смутить его, рассыпавшись в благодарностях.

На необычайно тёмной улице ему не встретилось никого, кроме пятёрки спешивших куда-то стражников, а в аванзале «Горностая» оказалось ещё тише, хотя за время его отсутствия кто-то успел перевернуть небольшой столик и разбить одну из ваз. Совершенно пустой (дежуривший у стойки портье и тот куда-то ушёл), аванзал словно вымер, а лестница будто бы сделалась заметно выше, заметно круче прежнего.

Стоило ему вновь вставить ключ в замочную скважину, Свин сонно пробормотал:

– Ворон тех помнишь, браток?

– Э-э… да, Свин. Да, помню, – ответил он, не сразу сообразив, о чём речь.

– Чо говорят-то? Всё то же самое?

Должен заметить, во время зимы шатёр – пристанище далеко не из самых удобных. Случалось мне жить и в пещере, и в разных прочих местах, и все они много лучше, однако сейчас мы живём в шатре, причём по моему настоянию. «Мы» – то есть Джали, Орев и я собственной персоной.

Вчера утром мы, до этого целый день проболтавшись в виду поселения из-за встречных ветров, наконец-то вошли в нововиронский порт. Покидая лодку, мы радовались сверх всякой меры… впрочем, нашу радость ты, надо думать, представляешь себе вполне. По-моему, сойти на берег был рад даже Вейзер.

Здесь я должен прервать ещё не начатое повествование, дабы отметить, что он предлагал высадить нас на Ящерице – невзирая ни на скверную погоду, донимавшую нас в те дни, ни на ненадёжность якорной стоянки в бухте Хвоста. Пришлось объяснять, что мне, конечно же, очень хочется поскорее попасть домой, однако долг не пускает. Что прежде я должен отчитаться перед жителями Нового Вирона, доверившими мне важное дело, не говоря уж о множестве прочих насущных забот. Признаюсь, стоять на палубе, глядя сквозь проливной дождь и облака брызг за бортом в сторону крохотного золотистого прямоугольника, оконца нашего дома, оказалось мукой под стать любой из пыток, уготованных заточённым в Башне Матачинов. Очевидно, в тот вечер ты, Крапива, допоздна засиделась за чтением, за письмом, а может, и за шитьём, гадая, что сталось с нами. Как мне хотелось увидеть тебя, хотя бы мельком, хоть издали! С какой силой одолевало меня искушение послать к тебе Орева… однако ты, пережив тот же самый шторм дома, наверняка поймёшь: я просто не смог, постыдился подвергать его невеликую жизнь подобному риску.