Вновь отклоняюсь от темы, но тут уж ничего не попишешь. Орева я отправлю к тебе сразу же, как только он наберётся сил: море обошлось с ним неласково, но через день-другой он, надо думать, отдохнёт и окрепнет. Тем временем я надеюсь послать тебе ободряющую весточку через Соседей. Скорее всего, они и здесь, как в Дорпе, приглядывают за мной, а если так, попробую сговориться с ними насчёт доставки по адресу ещё одного сообщения.

Итак, плавание наше завершилось в Новом Вироне. Орев освоил новую фразу: «Лодка – нет!». Фраза эта выражает мои чувства не хуже, чем его собственные, причём куда лучше, чем удалось бы мне самому. По крайней мере, зимой я в море больше не выйду до самой смерти. Остальные – нетрудно догадаться – думают то же самое, особенно Джали, едва не погибшая от кровавой рвоты, после чего команда Вейзера сочла, что она смертельно больна. (Копыто, по-моему, обо всём знает, хотя я не рассказывал ему ничего. Шкура говорит, что тоже ничего ему не рассказывал, что рассказал обо всём одной только Вадсиг. Вадсиг я на сей счёт не расспрашивал, а значит, подозрениями Копыто с той же вероятностью мог проникнуться, поскольку подметил что-либо или услышал нечто подозрительное от самой же Джали.)

Постоялые дворы здесь небезопасны, и, попросив самых разных людей порекомендовать нам надёжные, приличные заведения, мы, будучи разочарованы оными, остановились на следующем: Копыто, Шкуру и Вадсиг – то есть всех, для кого там нашлись постели – поселили у моего брата Лытки с супругой, а я и Джали проживаем в шатре, купленном и разбитом на принадлежащем поселению песчаном поле возле самого моря. В конце концов, поселение отправило меня в путь, для поселения я трудился без всякой платы почти два года кряду, а значит, Новый Вирон обязан мне куда большим – так я и заявил присланным нас выселять. Надеюсь, вскоре меня вызовут для отчёта.

За время моей отлучки Кречет провозгласил себя кальдом, и, по всему судя, превращает этот высокий пост в дубинку. Как раз недавно я обсуждал сей вопрос с навестившим нас Копытом. Кречет – тиран (по крайней мере, Копыто рассказывал, что так его аттестует Лытка). Многие полагают, что тирания куда лучше анархии, преобладавшей прежде: об этом я тоже узнал от Копыта, а нет – без труда догадался бы сам. Остаётся только надеяться, что всё обойдётся благополучно, что спустя год-другой нововиронцы не убедятся в обратном.

Сделали всё, чтоб обустроить шатёр поуютнее. Мы со Шкурой окопали его кругом и нарубили кустов, а Джали весьма искусно обложила кустарником стенки, дабы парусина лучше сдерживала ветер. Вдобавок холода заметно идут на убыль, а это стоит всех кустов в окрестных лесах. Ещё у нас имеется небольшая медная печурка, прекрасно согревающая шатёр, и к тому же на ней довольно удобно готовить. В общем и целом, живётся нам на удивление удобно. Доложу об исполнении порученного, отдам кому следует кукурузу, а после куплю лодку – и прочь отсюда… хотя снова в море я после плавания с Вейзером сквозь шторма отнюдь не спешу.

Солнышко, лёгкий ветер… зима подходит к концу. О чём я и молюсь: поскорее бы! Её начало я встретил среди гаонцев, воюя с Набольшим В Хане, и даже не подозревал, что к началу весны окажусь почти дома. Как же добр ко мне Иносущий! Уверен, он читает всё, что я ни напишу, немедля, ещё до того, как начертанные слова благодарности успеют просохнуть.

Опять приходил Копыто. Оба мы согласились, что, пусть я и должен на время задержаться здесь, ему оставаться в Новом Вироне совсем ни к чему. Вскоре он начнёт подыскивать лодку, чтоб переправиться на Ящерицу, а я, снабдив его деньгами для найма лодки, отдал ему эту повесть, вплоть до того места, где сказано о разбойниках. Услышав о ней, Копыто безо всяких намёков с моей стороны попросил позволения её почитать. Я ответил: конечно, пожалуйста, только попросил не показывать рукопись тебе, пока мне не выпадет случай поговорить с тобой лично. Копыто обещал спрятать её до тех пор подальше, а я попросил его непременно сберечь рукопись, объяснив, насколько она мне дорога. В ответ Копыто заверил меня, что будет беречь её как зеницу ока. Замечательный он мальчуган – ну, разве что сверх меры серьёзен. Хотел сказать ещё что-то, однако, расплакавшись, не сумел. На том мы обнялись и распрощались.

Ещё он рассказал кое-что о собственных приключениях, предшествовавших нашей встрече в Дорпе. Увижусь с ним снова – непременно попрошу рассказать побольше и всё запишу, и похождения Шкуры в Гаоне опишу тоже. Опишу обязательно.

Когда тот ученик навестил меня в камере, я заговорил с ним о писательстве и сочинении книг. Тогда он принёс перо, чернила и бумагу, какая в ходу у жителей Круговорота Красного Солнца, и начертал для меня пару фраз: «Ты – единственный клиент, который мог бы уйти из наших темниц, однако решил остаться. Должно быть, тебе довелось побывать во множестве страшных мест, если это тебя не пугает». (По-моему, я цитирую его без ошибок, если не брать в расчёт правописания: он ведь писал, как пишут в их городе, а тамошней грамоты я сколь-либо точно не помню – могу лишь сказать, что она во многих отношениях не похожа на нашу.)

– Мне доводилось бывать в местах гораздо опаснее этого, но места страшнее я до сих пор не видал, – возразил я.

– Но в Нессе ты наверняка был: рассказывал же, как долго шёл берегом Гьёлля.

– Да, только в прошлый визит. На сей раз мы перенеслись из нашего круговорота прямо к вам, на Разбитый Двор.

Ученик невольно вытаращил глаза.

– Вы… вы так можете?

– Прибыть прямиком на Разбитый Двор? Ясное дело, можем: ведь прибыли же.

Ученик недоверчиво покачал головой. Лицо его не из тех, что считаются привлекательными, а улыбка, мелькнувшая раз-другой в его зорких, пронизывающих насквозь глазах, по-моему, на моей памяти не добиралась до губ ни разу.

– А книгу ты при желании мог бы написать сам. Пока мы с Крапивой работали над той, которую ныне называют «Книгой Длинного Солнца», у нас имелось великое множество дел, но каждый вечер, как только близнецы уснут, кто-либо из нас садился писать нашу книгу, а порой мы оба работали сообща.

Ученик поднял перо и задумался, будто собираясь что-то сказать.

– На самом деле тут требуется только одно – настроиться и рассказывать, как рассказал бы обо всём другу. Уверен, друзья у тебя есть.

– Дротт, Рох и Эата, – кивнув, подтвердил ученик. – Дротт чуточку старше меня, Рох тоже, а Эата немного младше.

– Однако вы дружите меж собой, все четверо?

Ученик снова кивнул.

– Тогда представь себе, будто разговариваешь с Дроттом и Рохом: перед Эатой ты, пожалуй, мог бы прихвастнуть. Рассказывай как можно лучше, занятнее, но без бахвальства.

– Ясно, – ответил он, однако тревога его не унялась.

– Обыкновенно, если речь не шла о событиях, известных Крапиве лучше, чем мне, я начинал писать первым.

– Как будто вы разговариваете?

– Именно. А Крапива, когда у неё находилось время, читала написанное мною, исправляла ошибки – благо в грамматике и правописании она разбирается много лучше, и кое-где добавляла пару-другую строк от себя. После этого за перо вновь брался я, включая добавленное ею в наш общий текст, и, может статься, дополняя его несколькими собственными мыслями. Затем Крапива переписывала всё начисто, и тогда глава считалась законченной.

– А вот погляди! – Его перо ткнуло в заглавную «Т». – Написал бы её мастер Палемон, красота вышла бы – залюбуешься!

– Оставь красоту словам. Если твои буквы разборчивы, красоты в них вполне довольно.

– Но ведь твоя жена переписывала всё, что написал ты.

– Действительно, переписывала, но это занятие было последним в череде прочих. Время от времени нам приходилось воображать события, действия, разговоры, о которых мы только слышали, и ей сие удавалось куда лучше, чем мне. А в сотне случаев она превосходно освежала мои собственные воспоминания о важных моментах. Да, почерк у неё гораздо разборчивее, аккуратнее моего, но это значило гораздо меньше.