– А я ничего не забываю. Ни одной мелочи. И не могу понять, как это возможно вообще.

– В таком случае ты просто счастливчик, – заметил я. – Вот возьмёшься собственную книгу писать, сам увидишь, какое это достоинство.

Ученик покачал головой.

– Не возьмусь, пока не обзаведусь писцом, чтоб писанина моя выглядела пристойно.

– А обзаведёшься ли?

Глядя лишь на его отрепья, в это как-то не верилось, однако стоило, подняв взгляд, приглядеться к его серьёзному, осунувшемуся лицу, я без труда поверил: этот обзаведётся.

– Да. Когда стану мастером. За мастера Гюрло чаще всего пишет мастер Палемон, а вот мастер Мальрубий обычно вызывает к себе писца, помогать с бумагами, дважды в неделю. Уж если мы велим, писцам, хочешь не хочешь, приходится слушаться. Боятся они нас.

– И это вполне понятно.

С этим я в последний раз оглядел тесную камеру и, понимая, что вскоре покину её, слегка затосковал о ней: ведь лучшего приюта для отдыха и молитвы ещё поди поищи!

– Но ты ж не боишься.

– Откуда тебе это знать? Быть может, мысленно я цепенею от ужаса.

Ученик упрямо, скептически, совсем как Жила, покачал головой.

– Уж я-то клиентов повидал всяких. Ты не боишься вообще.

– Верно, поскольку в действительности меня здесь нет.

– А тот, судья, перепуган до смерти.

– Видишь ли, он об этом не знает, – объяснил я, старательно сдерживая улыбку. – А если уже знает, возможно, боится, как бы мы с дочерью не оставили его здесь. Мы ведь можем.

– А она – ведьма, да?

Сколько мне помнится, на это я не ответил ни слова.

– Послушай-ка: что, если мы заглянем к нему в гости? Ты только покажи, где вы его содержите.

Ученик, подперев подбородок ладонью, на минуту-другую задумался.

– Выпускать тебя мне нельзя…

– А я и не прошу выпускать меня. Сам выйду.

– Если тебя заметит один из подмастерьев, плохо наше дело, – по-прежнему в раздумьях, предупредил он. – Хотя в этом чёрном балахоне за одного из наших может принять… только бы лица не разглядел.

– Наверное, мне не помешал бы капюшон, так?

Сотворив себе капюшон как у подмастерьев, которых мне довелось увидеть, я прибавил к нему знаки отличия, которыми щеголял мастер Гюрло, под стать моим сединам и бороде.

– Сойдёт, как по-твоему?

– Чернее, – посоветовал ученик (определённо, юноша недюжинной храбрости). – Наши ещё чернее. Как сажа.

Сосредоточившись на цвете, я постарался, как мог.

– Может, я и меч для тебя раздобыть сумею… хочешь, попробую?

Вместо ответа я сотворил себе такой же меч, какие видел в руках местных подмастерьев, с длинной, под две ладони, рукоятью и длинным прямым клинком.

– Ого! Настоящий? А подержать можно?

– Нет, не настоящий, а подержать – подержи, – ответил я и вручил ему меч.

Ученик взял меч в руки с явным удовольствием.

– Тяжёлый какой…

– Меч моего старого друга, Свина, насколько я его помню. Не мог бы ты понести его за мной? Я, боюсь, уже не так молод…

– У нас так не принято.

Камеру я покинул первым, прямо сквозь дверь, а ученик последовал за мной через дверной проём.

С утра, полный решимости отчитаться о выполнении порученного, отправился в поселение, часов до трёх проторчал в приёмной у Кречета и вернулся сюда ни с чем. Завтра вначале загляну к Мозгу – точнее, в принадлежавший ему некогда дом. В смерти его я нисколько не сомневаюсь: Копыто в таких делах обманывать не станет. Однако, пока я сидел, ждал да раздумывал, не зная, чем бы ещё заняться, мне пришло в голову, что Мозг вполне мог оставить для меня весточку. Так ли оно или нет, проверить догадку, разумеется, стоит. В конце концов, напраснее сегодняшней подобная трата времени не окажется, это уж точно. Хотя…

Когда Пролокутор упросил меня свершить жертвоприношение в Великом Мантейоне, я тоже счёл это всего-навсего пустяковой тратой времени, но теперь ясно вижу: она-то и склонила чашу весов на сторону неудачи. Отказав в его просьбах, я мог бы отыскать Шёлка: он ведь, как выяснилось, остановился в нашей гостинице, только узнал я о сём чересчур поздно. Увы, потраченного времени назад не вернуть… а время, потраченное без цели, без дела, без радости, определённо, потрачено зря.

Играл с Оревом и чесал Малыша за ушами. Вот это – ни то ни другое – напрасной тратой времени уж точно не назовёшь: радость ведь налицо, причём общая. Кроме того, в унынии просидевший полдня, таращась в стену, я, думается, заслуживаю какого-никакого развлечения. Как выяснилось, молиться в присутствии посторонних, если те не молятся тоже, я не могу…

Хотя нет, ничего подобного не выяснилось: я же просто не пробовал. Вернусь туда назавтра и, если Кречету, отправившему меня в путь вместе с Мозгом и прочими, опять вздумается долгое время мурыжить меня в приёмной, буду молиться. Возможно, моему примеру последуют и остальные… обнадёживающая, кстати, мысль! Скорей бы опробовать её в деле.

В конце концов, Шёлк ведь молился на борту той, принадлежавшей Аюнтамьенто, лодки на глазах доктора Журавля! Если он смог, значит, смогу и я.

Вернулась Джали – бодрая, горящая желанием поговорить. Наша холодная, сырая, пасмурная погода устраивает её вполне.

– Куда лучше снега, раджан! Куда как лучше! Да, нужно двигаться, чтоб не сморило, но я уже столько времени проспала, что, кажется, до конца дней больше не засну. А проголодалась как! Чудесно, просто чудесно!

Я взял с неё обещание не трогать детишек.

– А бедняки? О бедняках ты на сей раз позабыл?

– Как пожелаешь. И бедняков. И вообще кого-либо из тех, кому не хватает пищи. На это ты согласишься, не так ли?

Джали улыбнулась, на миг обнажив клыки.

– Саму себя я не укушу, не волнуйся! А ничего, если я вернусь обратно и укушу Набольшего В Хане?

– По-моему, его давно нет в живых.

– Значит, там нового завести успели. Ну а если без шуток, мне бы девушку – молодую, красивую собой, вроде меня. Губить её я не стану.

– И вновь возвращаться к ней также.

– Всего разок, даю слово!

Поднявшись, она, в белых мехах сама – живое воплощение юной красавицы, направилась к выходу.

– Как думаешь, не стать ли мне лучше брюнеткой?

– Возможно, но… – Запнувшись, я оглядел её с головы до ног. – Нет, лучше и быть не может. Что ни измысли, перемен к лучшему не добьёшься.

– Может, груди побольше сделать? – спросила она, качнув (Вадсиг сказала бы «завиляв») бёдрами. – Или талию тоньше? Я же твоим искренним, честным мнением интересуюсь!

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! – высказался Орев.

– Что ж, я лично ни того ни другого пробовать не советую: чего доброго, пополам переломишься.

Джали звонко расхохоталась. Смех её мелодичен, очень приятен на слух, но в тот миг мне почудилось, будто, стоило ей рассмеяться, в шатре сделалось самую малость темнее.

– Хотелось бы мне заняться любовной игрой с одним из вас… вернее, с одной из ваших девушек, а после и насытиться. Забавно бы вышло, не так ли?

Сказано это было с тем, чтоб подразнить меня, однако на её удочку я не попался.

– Джали, мне давненько хотелось поговорить с тобой кое о чём серьёзном. Возможно, сейчас самое время.

– Хочешь, чтоб я ушла? Понимаю. Понимаю и не в обиде.

Приподняв юбку, она закружилась в танце и двинулась к выходу из шатра.

– Нет, – ответил я. – Вовсе нет.

– Вот и прекрасно: долго резвиться таким образом мне не под силу.

С этим она подняла юбку выше прежнего, выставив напоказ ноги.

– Красивы, не так ли?

– Даже очень.

– Однако ж не крепки. Не крепки, и крепче мне их не сделать. Надо бы подыскать ещё какую-нибудь скотинку под седло.

– Могла бы ехать сюда из Дорпа на том самом белом муле. Правда, ехала бы, ясное дело, гораздо дольше.

Джали пожала плечами.

– И, может, вовсе бы живой к вам не добралась, либо добралась бы, но… сам понимаешь.