С 1985 г. и до публикации интервью Ларри Маккафри на страницах «Science Fiction Studies» в 1988 г. Вулф выпустил в свет «Воина тумана» (1986 г.), историческое фэнтези, действие которого разворачивается в Древней Греции, удостоенное «Locus» премии за лучший фэнтезийный роман; «Урд Нового Солнца» (1987 г.), коду к «Книге Нового Солнца»; и «Двери найдутся» (1988 г.), интертекстуальное повествование о маниакальной любви. Здесь Маккафри великолепно раскрывает перед нами комплекс пристрастий, увлечений, порождающих в голове Вулфа столь разнообразные творческие замыслы.

Л. М.: Не могли бы вы рассказать, что именно привело вас в научную фантастику? Быть может, за рамками «традиционной беллетристики» нашлись какие-то формальные преимущества – скажем, свобода, предоставляющая больше возможностей для проработки интересующих вас вопросов?

Дж. В.: Дело не столько в «преимуществах», сколько в том, что НФ импонирует моему складу ума, моему литературному воображению. Единственный известный мне творческий путь – писать то, что я с удовольствием прочёл бы сам, а когда я пишу нечто подобное, в итоге написанное относят к НФ либо к «научному фэнтези», как я и называю большинство собственных произведений. К слову заметить, я утверждаю, что подлинная традиционная беллетристика – это и есть НФ. А то, что у нас принято считать «классической традицией», так называемая реалистическая проза – мелкий литературный жанр, появившийся довольно-таки недавно и, скорее всего, обречённый на скорую гибель. Оглядываясь в прошлое, мысленно возвращаясь к началам литературы, я вижу множество литературных деятелей, которые, будь они ныне живы, скорее всего, состояли бы в Американской ассоциации писателей-фантастов. Гомер? Ему уж точно в ААПФ самое место! Как и Данте, и Мильтону, и Шекспиру. Вот это и есть традиционная литература, и именно то, что выросло из её традиций, сейчас называется научной фантастикой, но, как ни назови, суть одна!

Л. М.: Поэтому я и начал с вопроса, не привлекает ли вас в НФ предоставляемая ею свобода: более-менее ограничиваться описаниями обыденного мира, окружающего нас со всех сторон, писатели начали лишь в восемнадцатом веке, с расцветом романа…

Дж. В.: Все зависит от того, чего вам хочется – сосредоточиться на повседневных событиях или, не довольствуясь обыденностью, попробовать охватить разумом всю вселенную. Если как следует приглядеться к литературе, созданной в Древней Греции или Риме, или в Средневековье, а особенно в эпоху Возрождения, сразу увидишь писателей, старавшихся писать не только обо всём существующем, но и обо всём, что может существовать. Приняв эту точку зрения, вы сразу, помимо собственной воли, заговорите о чём-либо наподобие разумных роботов, или чудовищ с головами Горгоны, по-новому, поскольку с каждым днём становится всё очевиднее, что подобное вправду может существовать. Однако меня изумляют, приводят в восхищение древние греки, осознавшие то же самое лет за пятьсот до явления Христа, не располагая откровениями современной физики и биологии, знать не зная о чём-либо сродни кибернетике! Читая историю о Ясоне и аргонавтах, вы обнаружите, что берега острова Крит охранял робот. Иными словами, греки, располагавшие крайне примитивными технологиями, сознавали: да, такое возможно, и помещали эти идеи в сказания, а ныне подобные вещи исследуют, описывают в современных сказаниях писатели-фантасты.

Л. М.: Много ли вы читали фантастики в детстве?

Дж. В.: Не упускал ни единого случая. Бабушка у меня была замечательная, Альма Вулф, так она сберегала для меня воскресные газеты, и когда я приезжал к ней в гости, меня всякий раз поджидала громадная кипа страничек с комиксами. Я прочитывал всё, уделяя особое внимание Баку Роджерсу и Флэшу Гордону. А как-то раз, в Хьюстоне, ещё мальчишкой, я упал с велосипеда и так серьёзно повредил ногу, что матери пришлось некоторое время возить меня в школу на нашей семейной машине. Во время одной из таких поездок я заметил рядом с ней, на переднем сиденье, книжку в мягком переплёте и, приглядевшись к обложке, увидел знакомую, вроде рисунков из комиксов о Баке Роджерсе с Флэшем Гордоном, картинку: громадная, сверкающая хромом вышка, взлетающая ракета… Книжка в мягкой обложке оказалась сборником научно-фантастических рассказов, составленным Доном Уоллхеймом – ему в те дни было около двадцати двух. Мать прихватила её с собой, почитать, дожидаясь меня из школы (вообще-то она была страстной любительницей детективов, но для разнообразия решила купить что-нибудь из НФ). Я спросил, можно ли мне почитать эту книжку после неё, а мать отвечает: забирай хоть сейчас, мне она всё равно не особенно нравится. Первым мне на глаза попался рассказ Теодора Старджона «Бог микрокосмоса» – он-то, можно сказать, и познакомил меня с НФ. Именно в этот момент я осознал, что так нравившиеся мне истории – наподобие рассказов Эдгара Аллана По, сказок о стране Оз, написанных Л. Фрэнком Баумом и Рут Плампли Томпсон – не просто истории, но части единого жанра. Отталкиваясь от сборника Уоллхейма, первой из американских антологий НФ в мягких обложках, я оглянулся назад и открыл для себя дешёвые научно-фантастические журнальчики – «Planet Stories», «Thrilling Wonder Stories», «Weird Tales», мой любимый «Famous Fantastic Mysteries» и «Amazing Stories», до сих пор продававшиеся по 20–25 центов за выпуск. Мальчишкой, едва перешедшим в старшие классы, я повадился ходить кварталов этак за шесть, в аптеку Ричмонда, выбирать один из этих журнальчиков, прятаться в щели за витриной с леденцами и читать, пока аптекарь не заметит меня и не вышвырнет за порог. Обычно чтение приходилось прерывать на самой середине истории, а потому я, выждав денька два-три, вновь пробирался в аптеку и продолжал читать с того же самого места.

Л. М.: Как вам жилось дома в детстве? В какой атмосфере вы росли?

Дж. В.: Одно из самых важных обстоятельств – мать, читавшая мне вслух. Полагаю, таким же образом посчастливилось всем или почти всем, кто пишет. Отец мой, парень из крохотного городка в южном Огайо, по молодости лет был весьма склонен к всевозможным авантюрам, но в итоге стал управляющим региональной службой сбыта в Нью-Йорк Сити. Затем его командировали в Белхейвен, штат Северная Каролина, где родилась и росла в семье прямиком из романа Фолкнера моя мать; за шесть месяцев, проведённых им там, они познакомились, поженились, а затем отца вновь отозвали в Нью-Йорк. Сбытовиком отец был практически идеальным, человеком, способным понравиться всем вокруг. Вот я живу здесь, в Баррингтоне, штат Иллинойс, уже тринадцать лет, но, если б отец был ещё жив и заглянул к нам, в Баррингтон, у него за две недели завелось бы куда больше друзей, чем у меня. В колледжах ни он, ни мать не обучались (мама, подозреваю, даже не окончила средней школы), однако читали потрясающе много. И этот мир, мир литературы, был для меня крайне важен, пока я рос, поскольку парнишкой я рос замкнутым, уйму времени проводил в собственном воображении… поневоле, так как был единственным ребёнком в семье, да ещё постоянно болел. Полиомиелит в раннем детстве (я тогда был настолько мал, что сам этого не помню), аллергия на кучу разных вещей вроде пшеницы и шоколада – для мальчишки, надо заметить, изрядное неудобство!

Л. М.: Возможно, эти часы чтения украдкой, за витриной с леденцами, и привели вас к решению стать писателем?

Дж. В.: Нет, боюсь, тут дело, скорее, в практическом, трезвом расчёте. Первые рассказы я написал, обучаясь инженерному делу в техасском «A&M». Парень, назначенный мне в соседи по комнате, рисовал иллюстрации для журнала колледжа и предложил мне написать пару-другую рассказов, а он бы их проиллюстрировал. Я написал для журнала три или четыре ничем не примечательных вещицы, но вскоре вылетел из колледжа (из-за ужасных отметок), отправился в армию, на Корейскую войну, а после службы, благодаря «Биллю о Джи-Ай», смог вернуться в колледж. В 1956-м женился на Розмари, получил работу в проектно-конструкторском бюро «Procter and Gamble». Зарабатывали мы оба очень неплохо, однако никаких резервов за душой не имели и потому жили в меблированной мансарде, хотя нам там вовсе не нравилось: две комнаты, и потолки в обеих наклонены так, что выпрямиться во весь рост позволяли лишь посередине. Тогда-то я и решил: попробую написать что-нибудь, как в колледже, продать, заработать деньжат на покупку мебели, а после мы сможем переехать в нормальный дом и заживём по-людски. Пытался роман написать, но он оказался ужасным настолько, что продать его не удалось до сих пор и никогда не удастся… однако та самая муха меня уже укусила. Писать мне понравилось, творчество превратилось в хобби, и потому я продолжил писать всякую всячину, пока, наконец, в 1965-м не продал крохотный рассказик о привидениях под названием «Мертвец» журналу «Sir» – из этих, с девицами. Как говорится, в «Playboy» для бедных.