– Ты должен отдать это Сахусету, – произнесла она. – Или забыл? Ты обещал отдать это Сахусету.

Я не помнил такого, как и не знал, кто этот Сахусет. – Ты дал ему слово. Поклялся отдать это ему.

Я хотел развязать тесемки на свитке, взглянуть на письмена – вдруг да удастся прочесть, – но так и не нашел узлов.

– Тебе его открывать нельзя, – предупредила Митсерэу.

Мне было страшно за жену. Я бы метнул копье в черного человека, но тогда он бы просто ею прикрылся.

– Я люблю тебя, – сказал я, зная, что это правда и что ей о том неизвестно.

– Откроешь свиток, – пригрозила Митсерэу, – и никогда не найдешь свой щит.

Видя, как для нее это важно, я обещал ничего не читать. По правде же, у меня бы просто не вышло. Мой собственный свиток хранится в кожаном чехле, который в пути я ношу за спиной. Новый свиток был невелик, туго скручен и легко уместился рядом с моим.

Едва я застегнул пряжки на ремнях сумки, как высокий черный человек исчез. Я спросил Митсерэу, откуда взялся этот незнакомец, но она ответила, что никого такого не помнит.

– Высокий муж, с суровым лицом, – подсказал я, – с кожей темнее твоих глаз. Его собственные глаза как будто пылали.

– Я видела много подобных мужей, – ответила Митсерэу. – Их только с нами десятки. А ты говорил серьезно? Когда я была на лестнице и ты признался.

Я кивнул, и она меня поцеловала. Утонула в моих объятиях, сладко прижавшись ко мне грудью. Какая же она маленькая! Какая милая и хорошая!

Взявшись за руки, мы вместе спустились по второй лестнице в самый низ, поискали там внутренний зал, где обычно помещается идол бога. Именно туда и велел идти Семь Львов; зато Митсерэу растерялась, стоило напомнить, как она совсем недавно говорила об утерянном щите.

– Думаю, когда-то у меня был щит, просто я этого не припомню.

– Ты мало что помнишь, – согласилась она. – Победив деверя Чече, ты не забрал его щит. Сказал, что он слишком велик и не шибко крепок. Царь тоже не советовал его брать. Вот ты и оставил трофей в деревне.

Если на стенах храма когда-то и были рисунки, прошедшие годы их стерли. Перед нами предстали голые камни, грубые, пыльные и неровно подогнанные. В окна сыпались песок и сланец, тут и там стены ввалились. В какой-то момент впереди послышалось гудение крылышек скарабея; потом я заметил золотой проблеск, но, подойдя, не нашел ничего.

В святая святых обнаружилась грубо вытесанная статуя женщины. В левой руке она держала знакомый крест, в правой – длинную стрелу. Голову ее венчал диск, не то луна, не то солнце, на изогнутых ро́жках.

Встав на колени и опустив голову, Митсерэу стала молиться так тихо, что я не разбирал слов. Наверняка просила о возвращении на север, домой.

Статуя сошла с цоколя, представ перед нами в облике женщины ростом еще ниже моей Митсерэу и окруженной сиянием. Она протянула мне стрелу и, сняв с головы диск, поднесла его к глазам жены.

– Твоя молитва за мужа, что стоит подле тебя, услышана, – сказала богиня. – Отдай ему это. Желание сердца твоего тоже услышано. Ты вернешься домой, хоть и покинешь его вновь, по собственной воле.

Стоило мне принять стрелу, как она расплавилась. Диск со звоном упал на камни под ноги Митсерэу, и тут же богиня исчезла. Статуя вернулась на постамент.

Митсерэу поднялась и подобрала еще один диск, крупнее размером.

– Гляди, Латро! Щит! Мы не замечали его, потому что он лежал плашмя на полу.

Она протянула щит мне. Бронзовый, он позеленел от времени. Ручка с внутренней стороны тоже из бронзы; у маленьких клипеев[384] нет ремней. Я пишу, положив щит перед собой. Закончив, начищу его.

Когда мы вернулись на верхний уровень, я показал щит царю. Он осмотрел находку со всех сторон, не смея коснуться ее. Потом, сказав, что нам пора, подозвал Мзее и Унгуджу. Я уже хотел было позвать сыновей, но те сами подбежали ко мне, трепеща. Младший поведал, как Винджари увидел большую змею и метнул в нее копье. Пронзенная, гадина обернулась человеком.

Я бросился в указанную сторону, позвав за собой насмерть перепуганных мальчишек. Оказалось, тот человек – мой раб. Он кашлял кровью, распахнув рот, и я разглядел его большие клыки. Никогда таких прежде не видел. Как и никто другой, наверное.

Отдав копье и щит Утунду, я поднял раба; так он и умер у меня на руках. Тогда я испросил у царя разрешение схоронить его: он ведь принадлежал мне, и это было меньшее, что я мог для него сделать. Царь согласился.

Жены, сыновья, дочь и служанка отправились вместе со мной в буш. Там, на дне пересохшего русла, где камней больше, мы копьями вырыли могилу. Только когда пришла пора опускать тело в яму, его и след простыл. Я подумал, что его унес какой-нибудь зверь, однако женщины возразили: они все время стерегли мертвого, болтая и отмахиваясь от мух. Заснули, как пить дать.

А может, его унес Винджари, просто мне никто не сказал. Как бы там ни было, сын удалился в буш. Мы с Утунду долго шли по его следу, но безуспешно.

Снова нужно писать. Я развел костер, и света должно хватить на какое-то время. Пока остальные спали, я мелким песком начистил щит до яркого блеска, увидел в нем отраженные языки пламени.

Внезапно огонь в отражении сменился образом. Это был я, только моложе, с перевязанной, окровавленной головой. Юный я бросил меч в реку, предлагая оружие в дар местному богу, но бог закалил его в пламени, что поднялось над водой, а после в ней же и остудил. Вернул мне клинок, и я снова увидел в начищенном металле огонь да собственную тень.

Я вспомнил! Помню прямо сейчас; не то, что увидел в бронзе щита, а само событие, полностью: как трещала в тот день голова, как владела мной слабость. Как я молился за своего спутника, черного человека – царя, это я точно знаю, ибо они на одно лицо.

Я не ведал иного друга, кроме него, и иного бога, кроме речного. Просил благословить моего черного спутника, а в обмен предлагал меч. Бог явил клинок дочерям, прекрасным девам, столь же белым, как и отец, как пена морская. Увидев оружие, те пытались завладеть им, однако бог вернул его мне.

– Ни дерево, ни бронза, ни железо не смогут устоять перед нею, и Фальката твоя никогда тебя не подведет, если сам ее не подведешь[385].

Все-таки я подвел ее, но проступок исправлю. Иначе, объятый скорбью, удалюсь, подобно сыну, в буш и умру там.

Завтра отправляемся вниз по Великой реке. Прошлой ночью мы с царем долго беседовали. Я говорил на языке эллинов, он – на языке своего народа. Для меня понимать его речь проще, чем изъясняться на ней.

Царь много рассказал о наших приключениях в Элладе, но услышанное почти стерлось из моей памяти. Может, оно и к лучшему. В такое попросту невозможно поверить. Или же я неправильно понял царя.

Я поведал, как бросил Фалькату в реку, и оказалось, что он уже слышал от меня эту историю, только давно. Еще я клялся жизнь положить на поиски меча. Потом поговорил о Фалькате со старшей женой. (Из двух моих жен Митсерэу самая маленькая.) Она напомнила, как я лишился оружия в битве с нубийцами. Выходит, меч сейчас где-то в Нубии, ибо ни один солдат такого трофея не выкинет. Я отпросился у царя на поиски Фалькаты; взял с него обещание заботиться о моих женах и детях. Он обещал, а потом вдруг вызвался идти вместе со мной. В дорогу он прихватит воинов и золото; кто знает, вдруг получится выкупить меч у нового владельца. Царица тоже едет с нами. Когда я вновь обрету Фалькату, мы отправимся на север, в Речную страну, и оттуда они продолжат путь в Вавилон. В отсутствие царя править станет Унгуджа. Он поклялся обеспечить моей семье заботу и добрую пищу.

Едва появилась возможность, я почти весь разговор с царем пересказал Митсерэу. Сейчас-то уже забыл, о чем мы с ним беседовали – в памяти осталось только то, как я бросал меч в реку Эллады, – однако пока мы говорили с Митсерэу, все помнил, да и в свитке наверняка что-то записано. Митсерэу разозлилась. Потом разрыдалась и вновь пришла в ярость. Ты, говорит, клялся вернуть меня домой; обеднел, и прощального подарка ей не видать, драгоценности ее тоже пропали, и вот теперь я вдобавок намерен нарушить клятву. Руки на себя наложу! – без конца грозилась Митсерэу.