– Летать – хор-рошо!

Зримо демонстрируя сказанное, Орев перепорхнул с моего плеча на плечо к Вечерне и обратно.

– Уж это точно, – согласился я, – ты умеешь летать, а это замечательное умение. Хочешь – пари себе над облаками, совсем как мы на тривигантском воздушном корабле… Завидую я тебе, Орев.

– Хор-рошая лодка!

Я предложил, взяв управление на себя, дать Вечерне отдых – пусть только присмотрит за удочкой, но она отказалась:

– Ты ведь не остановишься, каким бы милым ни оказалось место на берегу, а я есть хочу!

– Так ты же в жизни не бываешь голодной, – возразил я.

Нет, разумеется, проголодаться ей порой случается, а во время первого разговора с ханьцами, плененными Хари Мау, она уж точно страх как хотела есть, однако о мучающем ее голоде Вечерня никогда не заговаривает, не признается, что голодна, даже в ответ на прямые вопросы. Поставь перед нею жареную утку – возьмет себе крылышко, обгложет кости до блеска и заявит: сыта, дескать, по горло…

Как все вокруг зазеленело после дождей!

Остановившись здесь, чтоб приготовить рыбу и рис, мы порешили дальше сегодня не плыть. Гаон мы покинули еще до ростени, а, продолжив путь, вряд ли отыщем еще одно столь же приятное место. Сейчас это лишь крохотный пятачок суши – я бы сказал, островок, хотя уверен, что до дождей он примыкал к берегу реки. Должно быть, река, время от времени заливая его, губит любые деревья, прежде чем семена пустят корни и пойдут в рост: сейчас нас окружает только нежная зеленая травка, усеянная множеством мелких цветов всех мыслимых оттенков, расцветающих во время завершения сезона дождей и в мгновение ока опадающих, дав семена.

Разглядывая их, я склонил голову так, что мой нос оказался не более чем в четырех пальцах от мягкой, на удивление жирной почвы, питающей все это великолепие. Сказать, что они просто пурпурные с синим – значит, изрядно погрешить против истины: их лепестки окрашены во все оттенки того и другого, и далеко не только. Некоторые лазурны, как небо, а некоторые багряны, словно воспаряющий над морем вечер, да еще красны (вернее сказать, отливают всеми оттенками красного), желты, оранжевы, белы белизною снега и белизной слоновой кости, и даже сумрачно-буры… однако привлекательнее всех цветов – розовый с желтым, тут женщины, раскупившие наши пеналы, ничуть не ошиблись.

Смотрю на спящую Вечерню и снова думаю: да, розовый с желтым – прекраснейшие из цветов. Приготовив еду и наевшись, мы занялись любовными играми среди цветов. Сейчас, пока она спит, поймаю еще рыбу-другую, а после мы поужинаем еще раз, под звездами, и уляжемся спать до утра. Назавтра отправимся в путь пораньше. Хотелось бы мне знать наверняка, что Новый Вирон вправду находится на том берегу моря, к которому течет наша Нади… по-моему, да, но твердой уверенности в сем у меня нет.

Орев снова со мной. Его возвращение каким-то загадочным образом помогло сесть, растереть ступни и продолжить писать – писать, пока не кончатся жалкие остатки чистой бумаги. С рассказа, где я сейчас и как у меня дела, начинать не стану. Где я и как у меня дела, мне неизвестно.

Хлопанье их крыльев я почуял сразу, едва село солнце. Пишу «почуял», поскольку услышать их невозможно: летают они едва ли не бесшумнее сов. Подняв взгляд, я разглядел их в небе, двоих, так высоко, что лучи Короткого Солнца, уже не достигавшие нашего островка, озаряли их – ярче некуда.

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные! – сурово объявил Орев. – Твар-ри… летать.

– Что ж, ты прав, – отвечал я, – создания они вправду злые, однако несут нам добрые вести. Хари Мау обрушился на врага всеми силами.

Очевидно, ингуми отправились искать меня, как только ханьцы обратились в бегство.

– Плохо… очень плохо, – пробормотала Вечерня, покачав головой.

Должно быть, испугалась она изрядно… да нет, наверняка испугалась, однако на ее бесстрастном лице не отразилось ни малейшего страха.

– Это просто прекрасно, – возразил я. – Теперь ты сможешь вернуться домой, в Хань, к родителям.

– Нет! Ни за что!

– Пойми же, – как можно мягче заговорил я, – Крапиву я взял в жены задолго до твоего рождения, а до того, как Набольший подарил мне тебя, обзавелся еще полудюжиной жен. Ты мне совершенно ничем не обязана. Наоборот, это я перед тобой в долгу, причем в огромном долгу.

С этими словами я принялся стаскивать с пальцев перстни.

– Других жен у тебя нет! Я – единственная! – объявила Вечерня, погрозив мне крохотным кулачком.

– Ты же прекрасно знаешь, что есть.

– Тогда где остальные, раджан? Покажи! А-а, не можешь?

Я ссыпал перстни ей на колени и наотрез отказался принять обратно, как она ни старалась вернуть их. После долгой шумной перебранки Вечерня спрятала драгоценности в кармашек на рукаве платья, заметив:

– Пригодятся еще, если путь в Новый Вирон окажется долгим.

С этим я согласился, но про себя подумал, что дорога из Нового Вирона в Хань, к ее родным, окажется куда длиннее. Решив вернуться (а ждать этого, по-моему, оставалось недолго), она, пожалуй, столкнется с необходимостью нанимать не одну – целую дюжину лодок одну за другой…

– Прекрасно. Спасибо, что приняла подарок. Возьми-ка еще вот это, – сказал я вслух, вручив ей Чуру с коротким мечом. – Возможно, еще до утра нам предстоит схватка. Ты управишься с тем и другим куда лучше, чем я, а мне хватит азота.

Быть может, мне и удалось указать на украшенную самоцветами рукоять уверенно – по крайней мере, Иносущему ведомо, как я старался, хотя чувствовал себя в тот миг на редкость ослабшим, немощным.

– Видела я этот меч. У него же клинка нет.

Я объяснил, что клинок его она, возможно, увидит еще до ростени, однако увиденное наверняка не придется ей по сердцу.

– Др-рянь др-рака. Сквер-рная, – прокаркал Орев.

Это я понимал без него: подождав, пока их не накопится так много, что ни один не усомнится в победе, ингуми набросятся на нас, когда мы менее всего будем ждать нападения. Вдобавок, поскольку нужна им не кровь, а моя смерть, у некоторых вполне могут оказаться иглострелы и другое оружие.

– Тебе же известен их главный секрет, – зашептала Вечерня, едва мы, обнявшись, устроились у костра. – Ты можешь их уничтожить.

– Да, верно. Правда, перебить их сию минуту, не сходя с места, если ты об этом, мне не по силам, однако я знаю, как вновь обратить их в обычных паразитов – в безмозглых, омерзительных кровососущих тварей, ищущих поживы в джунглях Зеленого.

Глядя в мерцание углей костра (как важно поддерживать огонь, прекрасно понимали мы оба), я вспомнил тот день, когда Крайт украдкой, пока все прочие пассажиры спали, покинул нос шлюпки, и как мы, обнявшись, расплакались, причем бледно-зеленая слизь его слез изрядно закапала мне рубашку.

– Отец?.. Бивень?..

Изо рта его веяло запахом свежей крови – крови Туза, как выяснилось пару минут спустя.

Я сел. В замешательстве мне почудилось, будто Жила вдруг превратился в Крайта… или Крайт – в Жилу.

– Они спят, а я тебя предупредить хочу…

– Крайт? Это ты?

– Ваши караульные… я укусил одного…

В голосе Крайта явственно слышалась неуверенность.

– Понимаю. Если он вправду стоял в карауле, то заслужил куда более строгое наказание. Но, Крайт…

– Наши тоже… тоже все спят. Не справимся мы, отец. Дисциплины у нас не хватает.

– Отчего тебе стыдно. И это правильно. Но у нас, очевидно, дела нисколько не лучше.

– Он-Держать-Огонь, Он-Взять-Лук и Он-Петь-Заклинание стерегут нас, потому что мы приказали. Но когда все тихо, все остальные спят…

Один из моих товарищей встрепенулся, заворочался во сне, и мы с Крайтом на время умолкли, не смея издать ни звука.

– Если вы сможете ворваться туда внезапно…

– Попробуем, но… но, Крайт, что, если этот совет погубит тебя самого? Что, если мне не удастся уговорить их отпустить тебя снова?