И я узнал его сразу же. Хотел было сказать: «Вот я и побывал на твоем месте, отец»… но знал, он наверняка ответит: «На моем месте, сынок, ты вскоре окажешься», – произнесет эти слова вслух или нет, оттого мне и не хватило храбрости на такое признание.

А ведь Вейзер предупреждал меня… предупреждал.

Трудись усердно, Жила! Работай как следует, с умом. Живи свободно, если сумеешь. Живи так, чтоб не было, как мне бывает порой, стыдно оглядываться назад на то, что сказал и сделал.

Твой дед не был героем. Был он из людей того сорта, что спали под дождем вместе со мною и Хари Мау среди ханьских болот, промокшие, вымотавшиеся, изголодавшиеся настолько, что тут уж не погеройствуешь. Не погеройствуешь… однако, стоило зазвенеть нашим трубам и загреметь ханьским литаврам, я собственными глазами увидел, как люди вроде него стреляют, досылают в патронник новый заряд и снова палят по врагу, и наступают, наступают, обгоняя знамя!

Со временем он женился во второй раз, завел новую семью. Теперь у меня имеются единокровные младшие братья, которых я никогда в жизни не видел.

Попалась! По-моему, рыбина очень даже ничего. Пропустил ей сквозь жабры длинную бечевку и отправил обратно в воду, как делается у нас на Ящерице.

В точности как поступил с синещуком, выгнанным Взморник из моря прямо на борт шлюпа.

Вспаханные поля, окружающие Гаон, позади, а стало быть, узнавания я могу не бояться: запряженных карабао телег на берегу не видать уже довольно давно. Нади здесь гораздо спокойнее, но отнюдь не сонна и не ленива. Здесь она вроде женщины, поющей за работой.

Вечерня держится середины реки, выбирает, где течение посильнее, берет то правей, то левей, наваливаясь всей невеликой тяжестью тела на кормовое весло.

– Хор-рошая лодка! – без устали повторяет Орев и, разумеется, прибавляет к сему: – Р-рыбьи головы?

Берега окаймлены лесами такой высоты, что я не могу разглядеть даже верхушек гор. Деревья вокруг достойны сравнения с лютыми, дикими деревьями Зеленого, хотя, возможно, дело лишь в том, что горные пики теряются в окутавшем их тумане. За миг до поимки рыбы я заметил нечто гораздо лучшее – скверволка, вышедшего к реке напиться.

Круговорот наш столь прекрасен, что мое жалкое серое перо умолкает от стыда, как только я пробую его описать.

Перо, кстати, точно такое же, как те, которые я увязывал пучками по тринадцать штук в отцовской лавке, стягивая каждый пучок крепко, однако не слишком туго, и завязывая мягкую, синего цвета бечевку красивым узлом. Жаль, не довелось мне взглянуть на пучок, из которого взято это, до того как Вечерня, разрезав бечевку, уложила перья в мой старенький, привезенный из Круговорота пенал.

Разумеется, точно такими же, как этот, пеналами мы торговали тоже. До сих пор помню, как, придя с отцом в тесный сарайчик мануфактуры, где их выделывали, наблюдал за парой работниц, мазавших клеем кожу и картонную основу футляра, а после укладывавших пеналы рядком в вощеные деревянные короба для просушки.

– Есть у нас и черные, и коричневые, – говорил нам хозяин мануфактуры, наниматель этих работниц, – а если угодно, выбирайте другой цвет, какой пожелаете, даже белый. Однако советую учитывать вот что: пенал как ни береги, без клякс дело не обойдется. Темные цвета лучше: на них чернильные пятна не так заметны.

Отец заказал черных (точно таких же, как тот, на котором сейчас пишу я), желтых и розовых. Мне подумалось, что он совершил несусветную глупость, однако желтые с розовыми кончились куда быстрее, раскупленные матерями младших девчушек из нашей палестры.

Отчего мы воюем, когда сей круговорот столь обширен? По-моему, дело в правителях. Правители поселений (как и я, правя Гаоном) там, в поселениях, и живут. Людей там множество, великое множество. И ферм вокруг много – не так много, но тоже немало. Люди, дома, домашний скот – то есть, по сути, наши рабы, хотя рабами мы скотину не называем…

(Впрочем, Мозг тоже не называет своего писаря рабом, и тех, кто таскал на мой шлюп его яблоки с мукой, никто не зовет рабами.)

Купля-продажа, купля-продажа… ими все мы и заняты, чересчур заняты, чтоб хоть разок взглянуть на деревья в лесу или на склоны гор. Будь мы мудрее, раздали бы правителям всех поселений по палке да ножу и сказали, что рады будем принять их назад после того, как они, на манер Орева, обогнут кругом весь круговорот…

Дерево или скверволка я описать еще могу, но описать Синий мне не под силу. Возможно, какой-нибудь поэт справился бы, а я не гожусь.

За неимением других занятий, кроме рыбалки да наблюдения за неторопливыми переменами в течении реки, я задумался о сыновьях, а в особенности о Крайте на посадочной шлюпке. Его изловили, заставили открыть рот, но я его спас и, после того как он вместе с другими ингуми забаррикадировался в рубке, думал, что больше с ним не увижусь. Эх, был бы он здесь, с нами, на борту нашей лодочки!..

Вечерня спрашивает, не против ли я пристать к берегу, когда нам попадется подходящая прогалина у воды. Говорит, будто хочет поджарить нам пойманную рыбу и сварить малость риса, но, если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в женщинах, на самом деле ей хочется испытать в деле сковороды и котелки, приобретенные для нас в таком количестве, что их хватило бы для приготовления пищи на всю команду огромной лодки наподобие лодки Стрика. Как бы там ни было, я, уверенный, что подходящего места ей может не подвернуться еще часа два-три, а к тому времени мы уж точно проголодаемся, ответил согласием.

Что до животных… вне всяких сомнений, Малыш был моим рабом. К примеру, я вполне мог бы отвести его на рынок и продать. Однако против рабства он вовсе не возражал и, таким образом, жил свободно, освободившись духом. Был моим рабом, однако, пока мы шли по реке, в любой момент мог сбежать, попросту прыгнув за борт и выплыв на берег. И, если уж на то пошло, мог сбежать с еще большей легкостью при множестве оказий, оставленный мною стеречь шлюп. Да, оставаться один он не любил сроду, но все равно караулил шлюп, как было велено.

Он был моим рабом, однако в сердце своем считал нас товарищами, делящими друг с другом пищу и по возможности помогающими один другому. Я видел дальше и зорче, хотя, возможно, Малыш этого не сознавал, а сам он намного быстрее бегал и плавал, и слышал лучше меня, и обладал куда более острым чутьем. Еще я умел разговаривать, а Малыш, что бы там ни утверждала Взморник, – только кое-как, на свой лад, изъясняться… но велика ли во всем этом важность? Зато он намного превосходил меня в силе, не говоря уж о храбрости, и вообще нам следовало поддерживать, дополнять друг друга, а не похваляться превосходствами… Интересно, что он, Малыш, подумал бы об Ореве?

И что, если уж на то пошло, сказал бы Орев о Малыше? «Хор-рошая твар-рь»? «Хор-роший гус»?

А кстати, вправду ли Орев, любимый мой Орев, вернувшийся ко мне больше года спустя, – настоящий, подлинный Орев? Вправду ли он – та самая ручная птица, ночная клушица, с которой я еще мальчишкой играл в селларии Шелка, дожидаясь, но так и не дождавшись вполне заслуженного наказания?

– Скажи, Орев, зачем ты вернулся ко мне? – спросил я.

– Шелк… Найти.

– Но я же не патера Шелк, Орев – сколько раз уже говорил. И тебе говорил, и вообще всем…

Вот бы кого попросить отыскать мне Шелка, но ведь не сможет он, наверняка не сможет, если только не придумает способа вернуться обратно, в Круговорот, а снова терять его ох как не хочется…

– Где ты пропадал, Орев?

– Найти бог.

– Вот как? Пасшелка… кажется, так называл его тот хирург? Значит, ты отыскал его? И потому вернулся ко мне?

– Шелк… Найти.

– Видишь ли, ты – птица вольная. Патера Шелк не пожелал тебя в клетку сажать, и я вовсе не собираюсь. Всего-то и дела – лети вон туда, в лес…